Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 22(307) 30 октября 2002 г.

Михаил ХАЙКИН (Массачусетс)

ГАЙКА ДЛЯ САМОКАТА (рассказ)

(истории Гончарной улицы)

Как вы думаете, может ли обыкновенная гайка наладить отношения между супругами? Не знаете? Так слушайте сюда.

Временами на мальчишек с Гончарной улицы нападало поветрие. Вдруг все начинали делать рогатки, или арбалеты, или выжигать на фанерках разные рисунки, или делать ещё что-нибудь. Однажды мы даже стали мастерить самокаты. Для этого надо было достать пару подшипников и дощечек, несколько гаек и ещё кое-что. Каждый из нас считал делом чести заиметь себе самокат. Из-за такого вот самоката и случилось эта история.

Всё началось с того, что наш парикмахер Иче Лэйб - так его все называли из уважения, хотя для его жены Рахиль он был просто Исак - стал работать дамским мастером. Вы спросите, как это он им стал? Так я вам расскажу.

Последнее время тем, кто имел свой гешефт (бизнес), жить из-за налогов стало невозможно. Налоги росли как на дрожжах. Но на Гончарной ещё как-то держались, потому что фининспектор Меир Блох, хотя жил не на нашей улице, тоже был человек. Но мит эйн гинтен зитцт мин нихт оф цвейфэрд (одним задом не сидят на двух лошадях), говорили у нас. Меир не мог быть хорошим и для власти и для Гончарной, и к нам пожаловал новый фининспектор, Пинхус Бенционович Хмельницкий (ничего себе имечко). К нему у нас никто не мог найти подходов. Пинхус верил в коммунизм, как раввин в Тору, и для Гончарной наступили тяжёлые времена. Первым не выдержал портной Хаим Гимельштейн. Когда Пинхус назвал ему новую цифру налога, Хаим сказал: "Вы наверно думаете, уважаемый Пинхус, что я на своей Зингере не шью, а печатаю червонцы? Садитесь и работайте на ней сами". И он ушёл работать в швейную мастерскую Общества Слепых.

После этого прошло совсем немного времени, и все, кроме сапожника Шнеера Фабриканта, закрыли своё дело и пошли работать кто куда. Иче Лэйб стал работать в парикмахерской при гостинице "Беларусь".

Случилось так, что дамский мастер запил, и Иче Лэйбу предложили его заменить. Вот тут неожиданно раскрылся его талант. Иче Лэйб оказался не просто мастером, а художником, поэтом своего дела. "И что это мы будем делать из вас, - говорил он даме, смотря на неё из зеркала своими еврейскими глазами, - Мы будем делать из вас Марину Мнишек. Вы смотрели оперу "Борис Годунов"? Я тоже не смотрел, но все говорят, что она была шикарная женщина". Нет, не зря на Гончарной его называли олвэйсер (всезнайка). Худощавый, с копной чёрных кудрей, он философствовал и одновременно перебирал у дамы пряди волос, отчего у той перехватывало дыхание.

Не знаю, как сейчас, а раньше была мода устраивать соревнования на звание "лучшего повара", "лучшего токаря", лучшего их вэйс вэр (я знаю кто)... Так вы не поверите - на таком вот соревновании нашего Иче Лэйба признали лучшим дамским мастером, и он стал работать в самой шикарной парикмахерской города. К нему стали приходить очень уважаемые в городе (благодаря их мужьям и кавалерам) дамы.

Что вам сказать, Иче Лэйб открыл глаза. В доме появилась лишняя копейка. Наконец Рахиль смогла купить люстру, о которой давно мечтала. Когда люстру принесли домой, Иче Лэйб пробил в потолке дырку и повесил люстру на крюк, который отковал для него Мулин дед, Гирсул. На эту люстру пришла смотреть вся Гончарная. Ещё бы, у многих в домах висели засиженные мухами лампочки, в лучшем случае натянутые на проволочный каркас матерчатые абажуры с кистями. А тут люстра со стеклянными висюльками. Мне в этой люстре особенно понравился гранёный шарик, который переливался всеми цветами.

Конечно, Рахиль была довольна заработками мужа, но только наполовину. Она была бы довольна полностью, если бы её Исак зарабатывал эти деньги в мужском зале. Ей становилось швэр офун гарц (тревожно на сердце), когда она слышала, с каким восторгом женщины отзываются о её муже. Нескольким нашим Иче Лэйб делал причёски, и все они вынесли от него большое впечатление, даже несмотря на то, что некоторым он забыл дать сдачу. "Вы мне не поверите, Нехамочка, - рассказывала моей маме Гита Шульман, - когда я села к нему в кресло, я чувствовала себя в спокойствии. Но как только он стал делать мои волосы, у меня заложило дыхание, и по мне побежали, как это по-русски, ...мурашки. Что это может означать?" "Это может означать, - и мама сделала паузу с намёком, - только то, что вы почувствовали". Гита густо покраснела. "Ай, вы всегда шутите", и выбежала из дому. Как вы считаете, Рахили могли понравиться такие разговоры за своего мужа? "Он же всё время работал на мужчинах, - жаловалась она Шифре Кавалерчик, - Так на тебе! Теперь он стал работать на женщинах. Нет, у меня от этого просто всё кипит!" А Шифре, старой деве только затронь эту тему. "Ага! А что я вам все время говорю?!, - взвилась она, - у них ведь только одно на уме. Но со мной у них этот номер не пройдёт! Пока не поздно, прими меры".

И Рахиль их приняла. Как-то раз Иче Лэйб пришел домой, и был очень удивлён. Его всегда ждал накрытый стол, теперь же стол был пуст.

- Цигелэ (козочка), - в удивлении спросил он, - что мы сегодня не обедаем?

- Я уже обедала, а ты иди обедать к своим красоткам, которые от тебя без ума.

- Рахиль, я тебя не понимаю. О чём ты?

- Не понимаешь? Вот когда я поведу себя, так как ты, тогда ты быстро поймёшь.

Отношения между ними слегка натянулись. А надо вам сказать, что Рахиль была очень привлекательная женщина. Рыжая, голубоглазая, с носиком-горбинкой - она обращала на себя внимание мужчин. И вот как-то она шла мимо Красных Казарм, а там для чего-то рыли траншею и положили через неё гнилую доску. Доска под Рахилей проломилась, и она упала в траншею. Хорошо ещё, что только ногу ушибла. Прибежавшие бойцы, так тогда называли красноармейцев, вытащили её. В это время к казармам подъехал на лошади, автомобили были тогда редкость, командир РККА (Рабоче-Крестьянской Красной Армии). Он помог Рахили сесть в коляску и отвёз её в санчасть, где ей перевязали ногу. А потом он привёз Рахиль домой, что, естественно, вызвало на Гончарной повышенный интерес. На следующий день этот командир - у него в петлице на гимнастерке была одна шпала, что соответствует теперешнему капитанскому званию - с цветами и коробкой конфет приехал извиняться за случившееся. А поскольку Рахили надо было показаться доктору, то бравый капитан предложил свои услуги. И пошло-поехало. Надо Рахили в магазин, аптеку, на базар, я знаю куда? Капитан тут как тут.

Что вам сказать, Гончарная разделилась. Одни были на стороне Иче Лэйба и говорили, что это всё добром не кончится. Другие, наоборот, отмахивались: "Гот рахмонес (я вас умаляю). Вы думаете, что у него нет шашней с шиксами, которым он делает волосы? Не будьте так наивны. Рахилька правильно поступает. Так ему и надо".

А Иче Лэйб или действительно ничего не видел, или делал вид, что не видит. "Шлимазул , - сказал ему Залман Бэр, бывший балагула, а теперь возчик в Заготзерно, - открой глаза. Ты хочешь позора на нашу улицу? Поговори с женой как мужчина, а с этим воякой я сам буду говорить".

Но случилось так, что волею судьбы я опередил и того и другого. По правде говоря, мне мало дела было и до Иче Лэйба и до его жены. Они меня не интересовали. Мне было дело до капитана. У меня с ним были свои счёты. И хотя я, как и все мальчишки, уважал красных командиров, этого капитана я ненавидел. Сколько мы его ни просили: "Дяденька, прокати!", он ни разу никого не прокатил, даже до угла. И вот я как-то раз прицепился сзади к его коляске, и он меня заметил. Если не хочешь, чтобы к тебе цеплялись, так и скажи. Что я, не понял бы? А этот обернулся и сказал: "Гэть, жидёнок!", - и так хватил меня кнутом, что от боли у меня сделалось, как говорят, финстэр ин ды ойгун (темно в глазах), и я свалился на дорогу. А он ещё захохотал. Всё это видели мои товарищи, но никто даже не улыбнулся. У меня от этого кнута неделю оставался след. Так что вы думаете? Мне ещё дома попало. И хотя я говорил, что просто упал, мне всё равно надрали уши, считая, что я опять лез в чей-то сад.

Но этот капитанишка не знал, с кем связался. Я решил отомстить ему и за "жидёнка", и за кнут - и придумал план. Когда капитан в очередной раз подкатил к дому Рахили, мои друзья начали приставать к нему с вопросами, не давая выйти из коляски: воевал ли он с японцами, видел ли маршала Ворошилова, стрелял ли из пушки. Пока он отвечал, я подкрался сзади коляски и привязал к ней два дырявых ведра на длинной верёвке. А потом сунул кактус, который Арон стащил из дома, под корень хвоста лошадке. Та прижала хвост, и колючки впились в её самые нежные места. Бедняга захрапела и так лягнула передок коляски, что капитан, который уже привстал, чтобы вылезти из неё, не удержался и опрокинулся на спину, задрав ноги. А лошадь понесла под грохот вёдер, свист, хохот и улюлюканье нашей хевры (компании). Больше этот капитан у нас не появлялся.

Вы думаете, на Гончарной не узнали, чья это работа? Узнали, но делали вид, что нет. На всякий случай. Только Залман Бэр, встретив меня, ущипнул за щеку и сказал: "Конечно, ты, Мойша, скочим (сорванец), каких ещё поискать. Но в данный момент ты попал в точку".

Рахиль же подошла к этой "точке" с другой стороны. "Больше всего меня возмущает, уважаемая Либе Хана, - жаловалась она моей бабушке, - что этого гоя, который надоел мне ви а битере цибелэ (как горький лук) отвадил не мой муж, а... вы знаете кто. Исак меня совершенно не ревнует. Я ему совсем безразлична".

И их натянутые отношения ещё больше натянулись. Вот такая обстановка была на момент, когда их сын, Лэйба, попросил меня сделать ему самокат.

Я вам скажу, что Лэйба часто просил меня сделать то одно, то другое. И я делал. Он был хорошим малым, но руки у него были, как говорят, пришиты к одному месту. А самокат сделать - это не саблю выстругать. Пусть за это что-нибудь даст. И я брякнул без всякой надежды: "Дашь мне шарик, что висит на люстре - сделаю".

Лэйба неожиданно согласился. "Только я боюсь, что мама увидит. Ты же знаешь её". Но я его успокоил: "Там столько всякого висит. Разве она всё помнит?"

На следующий день я со всем необходимым пришел к Лэйбе. Шарик, который он мне протянул, я быстро спрятал в карман, и мы приступили к работе. Вообще-то работал я, а Лэйба был на подхвате. Через открытые окна слышались голоса его родителей. И каждый раз, когда Рахиль о чём-то восклицала, Лэйба втягивал голову в плечи. Это действовало мне на нервы.

- Не дрейфь, Лэйба, - не выдержал я, - подай лучше гайку.

- Какую гайку?

- Ту, что ты вертел в руке.

- У меня её нет...

- Как нет? Ты же только что её держал!

Туда, сюда - нет гайки! Хорошенькое дело...

- Ну, что будем делать? Без гайки никак нельзя, а запасной у меня нет.

- Ты, Мошелэ, не расстраивайся, - виновато произнёс Лэйба. - Я поищу на чердаке. Там много всякого.

- Бери клещи и полезай.

И он полез - и нет его и нет.

- Исак, иди сюда, - услышал я голос Рахили. - Где, я спрашиваю тебя, шарик, который висел на люстре?

При этих словах шарик стал жечь мне ногу.

- Какой шарик и где он висел?

- Вот здесь.

И только она это сказала, как раздался грохот, звон и крик. Я бросился к окну. Люстра, раскинув по сторонам свои висюльки, лежала на полу, а над ней, остолбенев, стояли Рахиль и Иче Лэйб.

"Теперь им не до шарика", - подумал я и отбежал от окна. Навстречу мне с довольным видом шел Лэйба с гайкой. Меня осенила страшная догадка.

- Поц (таким словам меня бабушка не учила), где ты её взял?

- Там торчал какой-то болт. Вот я с него и свинтил. А что?

- А то! Забирай свой фарштинкинэр (вонючий) шарик, - прошипел я. - Идем, я покажу тебе, что ты наделал.

Оказывается, этот гоешэ коп (тупица) свинтил гайку с крюка, на котором висела люстра - на этой гайке она и держалась. Мы осторожно подошли к окну. Родители Лэйбы возились с люстрой и тихо разговаривали. Послушать их было один смех. Иче Лэйб говорил, что во всём виноват он. Ему не надо было самому вешать люстру. И теперь, если она того хочет, он перейдёт в мужской зал. А Рахиль говорила, что виновата она. Она часто портила ему настроение, поэтому он был невнимателен, когда вешал люстру. Что же до дамского зала, то пусть он забудет, что она ему говорила. Бикицер (короче), сразу было видно, что они нашли общий язык. Когда мы потихоньку отошли от окна, я спросил у Лэйбы: "Ты всё понял?" "Ага, - и добавил по-русски, - Я буду молчать, как рыба об лёд". Этот а флокун (дубина) решил блеснуть передо мной русской пословицей.

Вы думаете, об этом никто не узнал? Авадэ (как бы не так). Случай с люстрой стал главной темой для разговоров. Все сходились на мнении, что был большой скандал из-за капитана. Даже Залман Бэр, встретив Иче Лэйба, сказал ему с укором: "Я же посоветовал тебе только поговорить с ней. Но бросать в жену люстру..." - и не стал его слушать. Женщины же, встречая Рахиль, делали оремэ цуре (смотрели с сочувствием), но она, к их негодованию, не вступала ни в какие объяснения.

Рахиль говорила моей маме: "Вы думаете, мадам Хавкина, я не знаю, что обо мне говорят? Пусть говорят. Но зол их азой лэбун (чтоб я так жила) - люстра упала сама. А если кто-то считает, что это вы понимаете из-за кого, то это меня даже радует. Выходит, что ради меня Исак не пожалел такой красавицы".

Люстру вместе с шариком, который "нашёлся" под столом, повесил на место уже Залман Бэр. Она не очень пострадала. Он укрепил её так, что она не упала бы даже, не дай Бог, при землетрясении. А натянутые отношения между Рахилью и Иче Лэйбом ушли в прошлое. Она уже больше не ревновала его за работу в дамском зале.

Вы спросите, причем здесь гайка? Так я вам отвечу. Кто знает, чем бы у них всё кончилось, если бы не та гайка, которую Лэйба свинтил для самоката.

А самокат я ему всё же сделал. Омзист (за так).

Июль 2002 г.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 22(307) 30 октября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]