Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 21(306) 16 октября 2002 г.

Марк КАЧУРИН (Оклахома)

Улыбка Эткинда

Е.Г.Эткинд

Я помню первое впечатление от выступления Ефима Григорьевича Эткинда, хотя не знал тогда, кто он такой и как его зовут. Вероятно, это было вскоре после моего возвращения на филологический факультет Ленинградского университета в 1946 году. Скорее всего, декабрь. Во всяком случае, что-то ленинградское, декабрьское тогда чувствовалось. В декабре день кончается, едва начавшись. Дождь со снегом может идти целые сутки. Черный, мокрый асфальт, черные деревья, черная земля с пожухлой травой, чуть побелённая снегом.

В ленинградских декабрях есть свое мрачное и суровое очарование. Но тот был отравлен кампаниями, последовавшими за постановлением ЦК о журналах "Звезда" и "Ленинград". Как раз такое "мероприятие" проводилось на факультете. Из Москвы приехал В.П.Друзин, кажется, назначенный тогда редактором "Звезды"; заметная фигура среди литературных функционеров. В прениях по его докладу было много выступлений, которых я не запомнил (как и самого доклада), может быть, именно потому, что все они были "молитвословием" по поводу известного постановления. Но вот с последних рядов аудитории полез, перебираясь через тесно поставленные скамейки, высокий парень в длинной офицерской шинели, с кудрявой головой и очень живым, улыбчивым лицом. Помню, что он говорил о поэзии, цитируя на память, говорил изящно и остроумно, обходя "проработочный" дух совещания. Содержание и сама манера его речи оживили душную атмосферу аудитории. "Кто это?" - шепнул я Володе Бахтину, своему соседу. "Фима Эткинд!" - ответил мне Володя с ноткой гордости, будто Эткинд говорил и от его имени тоже.

Познакомился я с ним лет через двадцать, когда начал работать в педагогическом институте имени А. И. Герцена, а он давно уже был там профессором. Ефим Григорьевич мало изменился, несмотря на то, что кудри поредели, седина пробилась в них, и лоб, ставший еще выше, прочертили морщины.

Самое характерное выражение его лица - улыбка, которая запомнилась мне еще с первого слышанного мною выступления. Она имела бесчисленное множество оттенков. Когда Ефим Григорьевич слушал - а он умел слушать очень внимательно - первая улыбка обычно была доброжелательно-пооощрительная, потом она сменялась другой - терпеливо-ободряющей, или иронически-сомневающейся, или восхищенно-радующейся и еще всякой, даже сердитой или гневной, но все-таки преимущественно положительной по окраске. Когда он говорил, улыбка служила не только аккомпанементом, но часто предваряла поворот речи. А когда читал или рассказывал что-нибудь смешное, улыбка уходила внутрь, светила из глаз.

Помню, на семинаре методистов по литературе, посвященном искусству анализа, Ефим Григорьевич разбирал рассказ М.М.Зощенко "Роза-Мария" (1938). Там речь идет о том, как "некто гражданин Лебедев" под давлением родственников решил окрестить новорожденную дочку. Но "будучи все-таки настроен против религии и имея, так сказать, критический взгляд на все церковное", стал задирать батюшку "ехидными замечаниями и предостережениями. И даже совершенно громко, хотя и шутливо, сказал:

- Ну, гляди, борода, чтоб ребенок мой не простыл, благодаря твоему крещению. А то прямо я тебе храм спалю.

У батюшки даже руки затряслись, когда он это услышал".

Ефим Григорьевич не подчеркивал особенности зощенковской "сказовой" манеры и умения в обыденности находить социальные драмы общенародного масштаба. Но зал с наслаждением подчинялся ходу его мысли и то взрывался хохотом, то замирал, поражаясь психологической точности рассказа.

Первая книжка, которую я получил в дар от автора, была брошюра в 50 страниц: Е.Г.Эткинд. "Об искусстве быть читателем (поэзия)." Л., "Знание",1964. Научный редактор Н.Г.Долинина. Тираж - 12 тысяч.

С тех пор Эткинд создал целую библиотеку книг о литературе. Только за последние годы ХХ века вышли "Там, внутри. О русской поэзии ХХ века" (1996), "Материя стиха" (1998), "Внутренний человек и внешняя речь. Очерки психопоэтики русской литературы XVIII-XIX вв." (1998), "Божественный глагол. Пушкин, прочитанный в России и во Франции", "Материя стиха" (1998) и другие книги.

Но мне особенно дорога эта маленькая книжка о читателе.

Она давно стала библиографической редкостью. Мой экземпляр подклеен, одет в самодельную обложку. Множество раз я носил книжку на занятия со школьниками, студентами, учителями, передавал в другие руки для работы...

"Катя, школьница третьего класса, учила стихотворение, заданное на завтра", - так начинается книжка. А дальше идет рассказ о том, как читают, как слышат и видят "Весеннюю грозу" Ф.И.Тютчева разные люди: десятилетняя девочка, немолодой физиолог, профессор - историк древнего мира, известный пушкинист, известный поэт... Каждое прочтение уникально, в каждом отразился сам читатель, со своими интересами, даже характером.

Катя не может объяснить, почему ей весело. Но автор книжки догадывается: в стихотворении "бурлят и переливаются звуки грома и весенних ручьев, в нем природа - такая же юная и озорная, как и сама Катя, даже страшный гром здесь совсем не страшный - он тоже ребенок, он грохочет "резвяся и играя", и раскаты у него - "молодые""...

Так радостно и серьезно начинается книга. Я - учитель в течение всей своей взрослой жизни, и понятно, что творчество Е.Г.Эткинда "повернулось" ко мне прежде всего вот этим своим отношением к детям и школе.

Я шел с автором брошюры от одной главки к другой, радуясь тому, как талантливо, как понятно и увлекательно здесь говорится о выражении времени и пространства, работе метафоры, рождении словесного образа, игре ритма и рифмы...

Это, в сущности, трудная работа: надо постичь основы поэтической теории. Но работа не тяготит, а затягивает. Может быть, в значительной мере потому, что Катя, появившаяся на первых страницах, незримо присутствует на всех остальных. Повествование не приспосабливалось к уровню Катиного понимания: автор говорит о сложнейших вещах без всяких упрощений - с точностью, ясностью и ненавязчивым юмором, которые хороши для любого возраста.

Какому школьному учителю и вузовскому преподавателю-филологу не приходилось сокрушаться, убеждаясь вновь и вновь в том, как нестойка в памяти учащихся литературная теория, как часто, даже твердо заученная, она остается "мертвым капиталом" и не дает никакой "прибыли" в их читательской и учебной деятельности.

Маленькая книжка не излагает законы поэзии: она открывает их в самой поэзии, обостряет читательскую наблюдательность, обогащает читательское переживание и потому делает теорию органичной и необходимой. Может быть, это объясняется еще и тем, что мироощущение, пробужденное тютчевской "Весенней грозой", живет в подтексте всей книжки: она дышит молодостью, радостью, свежестью восприятия поэзии и жизни.

Такое состояние человеческого духа А.А.Ухтомский, великий физиолог и психолог, назвал "доминантой юности", относя ее не только к юности, но к любому возрасту. Он говорил о необходимости воспитывать человека - искателя истины, носителя "проб, проектов, ожиданий, более или менее далеко уходящих в пространство времени": это человек "наиболее изобилующий жизнью", в нем, независимо от числа прожитых лет и перенесенных испытаний, "еще нет ничего, подвергшегося склерозу и омертвлению, а жизнь широка и целиком открыта к тому, что впереди" ("Доминанта как фактор поведения", 1950).

Есть в этой книжке еще один секрет, которого, может быть, не знал и сам автор. Исследуя законы поэзии, он замечает, что стихи нередко читают по законам прозы - и тем их омертвляют. Если прочесть так, например, стихотворение О.Мандельштама "Домби и сын", оно кажется описательным, почти бессмысленным. Но чтение "по законам поэзии" порождает совсем иное впечатление: стихотворение "воюет за человека и человеческую душу - против мира барышников и накопителей, против торгашества"; становится ясно, что 24 стихотворные строки не излагают содержание двухтомного романа Ч.Диккенса, но содержат "сгусток впечатлений" от него.

Нечто похожее происходит и в книжке: она написана, разумеется, прозой, но это проза не только литературоведа - знатока поэзии: это проза поэта, известного переводчика европейской литературы (французской, немецкой, английской, испанской).

Как раз в ту пору, когда книжка готовилась к печати, Ленинградский Большой драматический театр поставил пьесу "Карьера Артуро Уи" Бертольта Брехта, переведенную Ефимом Эткиндом. Событие незабываемое, отразившее время, которое поныне называют "оттепелью". Зал взрывался восторгом и благодарностью, а после финала вся сцена была усыпана цветами.

Думаю, что без этого исторического контекста не понять до конца ни маленькую книжку Е. Г. Эткинда о читателе поэзии, ни другие его книги, которые выросли из этой, как из зерна.

Следующей - для меня - была книга "Разговор о стихах", которую издательство "Детская литература" опубликовало в 1970 году. Здесь - та же чуткая внутренняя обращенность к растущей Кате и ее сверстникам. Книга тоже невелика, но все же объем ее увеличился в пять раз, а тираж - почти в десять. И начинается она посвящением: "Светлой памяти Ф.А.Вигдоровой".

В те годы, когда книга вышла, пояснять посвящение не требовалось. Имя этой учительницы и писательницы тогда было широко известно. Не только потому, что она - автор замечательных книг о школе, о воспитании ("Мой класс", "Это мой дом", "Кем вы ему приходитесь?" и других), но еще в связи с "делом Иосифа Бродского", которое обозначило конец кратковременной российской "оттепели".

В 1964 году, как известно, по указке ленинградского партийного начальства молодого поэта арестовали и судили - в назидание всем прочим поэтам и вольнодумцам. Процесс носил откровенно издевательский характер, с антисемитскими обертонами. Бродского приговорили к пятилетней ссылке "за тунеядство": за то, что он писал стихи, хотя "на поэта" нигде не учился и никто его на эту должность "не назначал". Бродский, с удивительным спокойствием и тактом пытавшийся объяснить суду, что поэтический дар - "от Бога", был направлен на судебно-психиатрическую экспертизу.

Е.Г.Эткинд в числе немногих писателей и ученых был на процессе, свидетельствовал в защиту поэта, понимая, разумеется, что приговор предрешен, и что все заступники будут взяты на особый учет. И все же протесты, казавшиеся совершенным донкихотством, не пропали даром: они нанесли удар по системе судебного произвола, помогли освобождению поэта и, в какой-то мере, проложили дорогу возмездию. Фрида Абрамовна Вигдорова, несмотря на угрозы судьи, вела запись процесса - то явно, то украдкой, вслепую, на коленях. И эти записи, переведенные вскоре на многие языки, оказались сценами трагикомедии, выхваченной из жизни; они потрясли мыслящий мир, легли в основу спектаклей, цитировались в книгах, статьях, выступлениях. "Самое гуманное в мире правосудие" в очередной раз вынесло самому себе убийственный приговор. Именно широкая международная огласка вынудила власти освободить поэта через полтора года. К тому времени Ф.А.Вигдорова умерла.

Вот что стоит за посвящением, которое автор и издательство (редактор С.Н. Боярская) поместили на титульном листе, обозначив тем самым пафос книги. В ней нет никаких намеков на судебный процесс, ни слова о политике, речь только о поэзии. Но заданный посвящением тон и дыхание времени здесь ощутимы постоянно.

Во "Введении" автор сдержанно, с горечью и состраданием пишет о людях, о которых Тютчев сказал:

Они не видят и не слышат,

Живут в сем мире, как впотьмах,

Для них и солнцы, знать, не дышат,

И жизни нет в морских волнах.

При небольшом объеме книга энциклопедична по охвату проблем стиховедения, но это не собрание статей, а повествование, имеющее свой сюжет. Он ясно обозначается в размышлениях о пушкинском стихотворении "Всё в жертву памяти твоей..." (1825): это книга не только о стиховедении и стихолюбии, но о "самостроении" человека, способного получить из поэзии ее созидательную энергию, которая не умаляется от времени.

"Время, пространство - шире, как можно шире! Стих, строфа - как можно ёмче и как можно концентрированней! Таков закон поэтического искусства..." - говорит автор и выводит из этого закона суть метафоры, которая соединяет далекие друг от друга явления, в мгновенном поэтическом переживании совмещает эпохи и пространства и в кратчайшей форме воплощает единство мира.

"Разговор о стихах" быстро исчез с прилавков. А Ефим Григорьевич Эткинд в основном завершил (1970-1971) рукопись следующей книги, названной "Стихи и люди. Рассказы о стихотворениях". Понятно, почему готовилась именно эта книга: она продолжала предыдущую, но освещала поэзию с иной стороны. "Разговор о стихах" - поэтическая теория, беседы о том, как устроены стихи. "Стихи и люди" - поэтическая история, рассказы о том, как рождаются и живут стихи.

Новая книга могла бы появиться в 1974 или 1975 году, в том же издательстве - "Детская литература". Но была опубликована 14 лет спустя в США издательством "Эрмитаж" (1988). Объем невелик - 150 страниц. Тираж не обозначен, но, судя по аналогичным изданиям, наверное, в пределах одной-двух тысяч. В Россию попали единичные экземпляры. Причина общеизвестна: эмиграция автора, откровенно спровоцированная карательными органами.

Учёному было предъявлено стандартное обвинение в антисоветской деятельности. Что послужило поводом, установить нетрудно: выступление Эткинда в защиту Бродского, дружеские отношения с Солженицыным, мысль, высказанная Эткиндом в его книге "Мастера русского стихотворного перевода" (1966), - о советских поэтах, которые печатали переводы чужих стихов, когда не имели возможности печатать свои (из-за этой "крамолы" был пущен под нож готовый тираж); весьма вероятно, что "директивным организациям" не нравилась и горячая любовь студентов-будущих учителей к своему профессору, высокий авторитет его среди коллег.

Ефима Григорьевича лишили ученых степеней и званий, заодно и работы в педагогическом институте, оставив две возможности: уехать - или ждать последующих мер. "Верните нам профессора Эткинда!" - написали какие-то отчаянные студенты на асфальте институтского двора.

Вот так и вышло, что бывший ленинградский профессор стал профессором одного из парижских университетов: его работы о русской и зарубежной литературе, о теории и истории перевода знали и ценили в мире науки. Об истории своего изгнания Эткинд рассказал в книге "Записки незаговорщика", вышедшей в Лондоне (1977).

Через два десятилетия в том же Ленинградском педагогическом институте Е.Г.Эткинду были возвращены - со словами глубокого сожаления - кандидатский и докторский дипломы, доцентский и профессорский аттестаты. В заседании участвовали и некоторые члены того институтского совета, который в своё время проголосовал - вряд ли по убеждению - за изгнание коллеги. Речь Ефима Григорьевича на совете тоже, как всегда, сопровождалась улыбкой, и мне запомнилось, что улыбка эта была сострадательно-милосердной. Конец почти идиллический. Тем более, что за годы эмиграции Е.Г.Эткинд как писатель, исследователь, педагог, сделал очень много, книги его приобрели широчайшую известность.

Книга "Стихи и люди" вовсе не автобиографична, да и написана в пору, когда автор, кажется, не мог еще предвидеть драматического поворота в своей судьбе. "Если в книге возникают исторические параллели, то в этом повинен не автор, но история", - говорит Эткинд в предисловии и далее поясняет: "Может быть, в иную пору я, задумав рассказы о стихотворениях, отобрал бы совсем другие эпизоды из русской истории, литературной и социально-политической". Рассказы в этой книге посвящены обстоятельствам создания и судьбам стихотворений А. С. Грибоедова, В. К. Кюхельбекера, А. С. Пушкина, А. И. Полежаева, Н. А. Некрасова других поэтов. В сущности, эта книга - об испытании поэтов, да и всех нас, страхом, кровью, смертью, и, может быть, самое трудное из-за кажущейся легкости и незаметности: испытание нравственным выбором в рядовых жизненных ситуациях.

Теперь две книги, которые выросли из маленькой брошюры "Об искусстве быть читателем", соединились под одной обложкой и стали частями монографии о поэзии - "Проза о стихах" (2001). Мне довелось участвовать в подготовке ее к печати.

Эткинд выправил рукопись, дополнил ее новыми главами и разделами. Но увидеть книгу ему не пришлось: в 1999 г. Ефима Григорьевича не стало.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 21(306) 16 октября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]