Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 21(306) 16 октября 2002 г.

Анатолий ФЁДОРОВ (Нью-Йорк)

Дом на набережной, или дети Допра

Это было самое прекрасное время,
это было самое ужасное время
                            Ч.Диккенс

А.Федоров

Наша семья переехала туда в конце 1930 или в начале 1931 года. В основном строительство дома к этому времени закончилось. В некоторых подъездах, а их всего 25, велись еще отделочные работы. На набережную дом выходит своей боковой стороной, а фасад его, если считать фасадом сторону с наибольшей протяженностью, обращен к улице, которую позже назвали улицей Серафимовича, писателя, жившего в этом доме. На месте нынешнего моста стоял старый, маленький, хотя назывался он Большим Каменным. Затем четырехэтажный дом на другой стороне улицы переместили на несколько десятков метров и построили новый мост, вполне заслуживающий свое название.

А набережная, украсившаяся таким знаменитым домом и прочно вошедшая в литературу и в обиходную речь, благодаря писателю Юрию Трифонову, выросшему в этом доме, называлась тогда Берсеневской. Я написал осторожно - называлась, так как не знаю, не получила ли она какое-то другое название в эти годы. Нет уверенности, что и имя Серафимовича сохранилось за улицей: зуд переименований был в эти годы очень сильным.

Официально дом называли "Домом правительства", жили в нем очень крупные партийные и советские чиновники: члены ЦК и ЦКК, наркомы, их замы и другая важная публика.

До переезда мы какое-то время жили в так называемой лоскутной гостинице или "лоскутке", которой давно уже нет, а находилась она между Красной площадью и площадью Революции. Почему она так называлась - не знаю, наверняка, в анналах истории Москвы можно найти объяснение. Лестницы там были металлические, ступеньки - с какими-то узорами, и перила - с фигурными креплениями.

Помню, что я и мои сверстники старались побыстрее сбегать по ступенькам, чтобы гул разносился по коридорам. Место было противное, жили мы там тесно: в семье - трое детей. Из-за тесноты и других неудобств случались размолвки между матерью и отчимом. Наш со старшей сестрой отец, как мы узнали много позже, в 1927 году погиб в Соловецких лагерях. Надо отдать должное отчиму, он не делал различия между детьми и относился к нам не хуже, чем к родной дочери, нашей младшей сестре. Но называли мы его по имени-отчеству, как-то с самого начала так повелось. В условиях жизни в "лоскутке" он, в отличие от матери, не видел ничего страшного. Как позже рассказывала мать, он как-то сказал ей: - Ну, и что тут особенного, когда я сидел в Метехском замке (тюрьма в Грузии), то у нас посреди камеры еще и параша стояла.

Отчим, член большевистской партии с 1903 года, бессменный член ЦКК с момента ее основания в 1921 году, являлся типичным для тех времен человеком бескорыстным, не отличаясь от большинства коммунистов его поколения. Их объединяло еще и то, что они органически были неспособны к сколько-нибудь критическому отношению как к марксистскому учению, так и к действиям партийного руководства. На первом месте в жизни этих людей стояли не мать, не жена, не дети, не друзья, а Партия!

И когда в середине 30-х годов начались повальные аресты людей, в том числе и ближайших их друзей, то это не вызывало ни протестов, ни сомнений. Их отношение к этому явлению может быть выражено следующими словами: партия разберется. Для людей такого типа жизненным принципом была формула: партия всегда права. Под партией понимался по сути очередной вождь. По отношению к репрессиям 30-х годов это означало, что прав был вождь, который убил друзей, и прав был тот, который их реабилитировал (посмертно)... Может быть жестоко называть этих людей фанатиками и правильнее именовать их идеалистами? Не знаю, но уж слишком страшными были последствия их идеализма.

Наш отчим был человеком совсем неглупым, остроумным, по-своему - образованным, хотя формально образования не получил; совсем неплохо писал и имел художественные способности: у нас в доме находилась историко-партийная книжка с вполне приличными его рисунками. Я думаю, что если бы не семья, то он и продолжал бы жить в "лоскутке". Но так как мать не разделяла его ностальгических воспоминаний о камере с парашей, то он был вынужден, в конце концов, позаботиться о переезде в Дом на набережной. Теперь мы имели большую пятикомнатную квартиру с лоджией, балконом, мусоропроводом и прочими удобствами. И это в начале 30-х годов!

Напомню, что дом занимает, по существу, все пространство от набережной Москвы-реки до набережной Яузы. Точнее, от Яузы его отделяет кинотеатр "Ударник". Внутри дома - три больших двора, небольшие газоны, позже - стоянки для автомобилей.

В каждом подъезде охрана - вахтер. Наш подъезд находился в среднем дворе. На другой стороне двора, против наших окон - более низкая часть здания с продовольственным магазином, только для жильцов дома, такие магазины тогда назывались "закрытыми распределителями". С другой стороны дома - специальная поликлиника, тоже "закрытая". К этому можно еще добавить, что квартиры в доме распределялись с учетом состава семьи, но главным образом в зависимости от ранга жильца. В первом дворе, близком к Берсеневской набережной, в подъездах первом и двенадцатом жили самые именитые люди. Квартиры там были такие, что наша ни в какое сравнение с ними не шла. Из жильцов этих подъездов я помню Радека, Ганецкого, Тухачевского, Каминского (тогдашнего наркома здравоохранения). Когда в 1937 году в доме начались массовые аресты, то первыми жертвами стали обитатели именно этих подъездов (отдельные аресты происходили уже с 1935 года, когда готовились "Большие процессы" 30-х годов).

Помню, как в 1931 году на площадку крыши над первым подъездом собрались в изрядном числе дети Дома на набережной, с восторгом наблюдая, как взрывали "храм Христа Спасителя". Навсегда в памяти останется эта картина, когда купол храма приподнялся и рухнул, а потом вверх вознесся гигантский столб пыли, который долгое время не оседал.

Сказав, что поколение большевиков, к которому принадлежал наш отчим, отличалось бескорыстием и равнодушным отношением к жизненным благам, я не ошибся, но это было действительно до определенной поры. Даже самые неприхотливые в бытовом отношении люди привыкают к элементарным удобствам и уже не могут без них обходиться. Система льгот и привилегий для партийно-государственной элиты возникла еще в первые годы советской власти, а к середине 30-х она разрослась и укрепилась. Я уже говорил о так называемом закрытом распределителе во дворе нашего дома, но самые замечательные продукты, о существовании которых нечиновный народ и думать не мог, мы получали, как помню, в подвале на улице Грановского - кремлевские пайки. А еще ведь существовали кремлевские обеды. Вспомнишь о них - только пальчики оближешь. И все это по сниженным ценам. Ну, как от этого можно было отказаться! Тут еще кремлевская больница и кремлевская поликлиника, их было несколько, но главная - на Воздвиженке (потом улица Калинина, теперь опять Воздвиженка?) Во всех крупных больницах имелись кремлевские отделения. В январе 1934 года, как раз во время 17-го съезда партии, я заболел дифтеритом, положили меня в кремлевское отделение Боткинской больницы. Находился я в отдельной палате, и каждое утро медицинская сестра приносила меню и принимала у меня заказ, спрашивая, какое пирожное мне будет угодно есть завтра. Уместно здесь вспомнить, что именно в начале 30-х годов на Украине и в южных районах страны миллионы людей погибли от голода. А 17 съезд партии, между прочим, был назван "Съездом победителей". Стоит подумать о том, кто же тогда был побежден?

Но вернемся к нашей жизни в Доме на набережной.

Если куда-то нужно было ехать, скажем, на дачу, то из кремлевского гаража вызывалась машина. Приезжал роскошный "Линкольн" с собачкой на капоте, или не менее роскошный "Паккард", уж не помню, с каким значком.

И была еще одна привилегия, может быть, самая приятная. Удостоверение члена ЦКК (так и хочется сказать - мандат, слово удостоверение звучит как-то не солидно) позволяло его владельцу посещать такие места, о которых простые граждане и мечтать не могли. Дважды в год, 1-го мая и 7-го ноября, мы (старшая сестра и я) отправлялись с отчимом на Красную площадь и смотрели праздничный парад. А еще - Кремль и Оружейная палата. И Большой театр. В течение нескольких лет мы просмотрели все балеты и прослушали все оперы, которые ставились тогда в Большом. И сидели мы в так называемой царской ложе, где теперь бывают только члены правительства и дипломаты. Не нужно было никаких пропусков, никаких билетов, только маленькая темно-красная книжечка.

Но будем справедливыми и расскажем о другой стороне нашей жизни в Доме на набережной. Квартира, еда, машина и медицина - все это так и было, а с другой стороны - скудная жизнь, как это ни парадоксально звучит. На приобретение одежды и других вещей денег не хватало, да и в продаже их не было. Помню, что пальто мое неоднократно перешивалось и вообще одевались мы более, чем скромно. Я очень завидовал друзьям, имевшим велосипеды, о приобретении велосипеда в нашей семье и помышлять не могли. Зарплата (а вскоре и пенсия) у отчима была небольшая - партмаксимум! Матери приходилось подрабатывать - все-таки трое детей.

Это была эпоха полуразложения партийно-государственного аппарата, если так можно выразиться: с одной стороны - привилегии, с другой - чуть ли не нищета. Полное разложение наступит уже после войны, когда "ответ и приветработники" (Ильф) получили доступ к таким благам, которые в предвоенные годы были им недоступны: появились специальные секции в крупных магазинах, начиная с ГУМа, где по сниженным ценам продавались любые импортные товары. Дефицитные товары также "раздавали" по спискам в райкомах, обкомах и других "высоких" организациях.

Но к нашей семье это уже никакого отношения не имело, поскольку ЦКК на 17 съезде была упразднена: непогрешимого Сталина не нужно было контролировать (Центральная Контрольная Комиссия - ЦКК была создана для выявления и устранения ошибок партийно-государственного аппарата и предотвращения отклонений от генеральной линии, а Сталин не ошибался и не отклонялся), и наш отчим стал почти простым советским гражданином. Почти - потому, что квартира, кремлевская еда и кремлевская поликлиника сохранились. Я думаю, что уход с ответственного поста спас ему жизнь. В нашем доме было немало "старых большевиков", оказавшихся не у дел, и часть их уцелела в кровавой вакханалии 30-х годов. Среди них были Лепешинские, "спокойно" (тогда о спокойной жизни, конечно, можно было говорить очень условно) доживавшие век в нашем доме, старик Ленгник, участник еще 1-го съезда РСДРП, активный участник Октября - знаменитый Подвойский. Я встречал его во дворе дома уже после войны, он жил в соседнем подъезде. И даже гроза бюрократов Сольц, странным образом уцелевший: он в свое время выступил против Вышинского (о Сольце, многих других людях и связанных с ними событиях можно прочитать в книге Юрия Трифонова - "Отблеск костра").

"Золотая, невозвратимая пора детства", - вспоминаю я слова Толстого, когда моя память возвращается к временам нашего детства, проведенного в Доме на набережной. Дворовые компании ребят, игра в казаки-разбойники, гонки на велосипедах (своего не было, занимал у товарищей) - в теплое время года, и зимние сражения, в которых мы разделялись на две группы, строили снежные крепости и забрасывали друг друга снежками. Однажды, заигравшись, мы чуть не сбили с ног солидного военного. Им оказался Тухачевский. А в другой раз, кривляясь и что-то выкрикивая, преследовали мужчину и женщину, которые привлекли наше внимание тем, что она была на голову выше его. Это были Михаил Кольцов с женой (или со знакомой дамой).

Когда сейчас, на склоне лет, я думаю о том времени, едва ли не самым удивительным мне представляется то, как много нам удавалось сделать за очень короткое время. Сужу по себе, но это было типично для всех моих приятелей. В последние 5-6 школьных лет я разводил голубей и белых крыс, занимался авиамоделизмом, фотографией и радиолюбительством, а кроме того собирал марки. То есть отдал дань всем тогдашним увлечениям, которые были доступны молодым людям.

Но это была лишь малая часть нашей жизни. Ведь кроме всех этих увлечений было еще чтение. Мне очень повезло, когда я подружился с сыном известного тогда крупного издательского работника и библиофила Ионова. В их квартире отсутствовали стены: полки с книгами были от пола до потолка. Читал я все в полном беспорядке. Прочитал целиком Шекспира - пять томов брокгаузовского издания, а потом принимался за что-нибудь приключенческое, скажем, Майн-Рида, Эмара, Купера и капитана Мариетта. За этим следовала русская классика, а после нее - Стивенсон, Лондон, Уэллс и т.д. Важная особенность моего чтения состояла в том, что я читал все полными собраниями сочинений, по 10, 20, а то и 30 томов. Уму непостижимо, как это можно было сделать. Но это факт! Читал очень быстро, помню, что том "Графа Монте-Кристо" я прочитывал за вечер, уже лежа в постели и пользуясь фонариком, чтобы обмануть родителей.

А ведь надо было еще и учиться в школе, особенно в старших классах.

Рассказывая обо всем этом, я вовсе не хочу похвастаться, что я был вот таким умным и начитанным, поскольку все мои сверстники жили такой же или почти такой же жизнью. С грустью я думаю сейчас о той очевидной истине, что молодые люди успевают делать все, старые - не успевают ничего. Но нужно сказать еще об одной особенности тех лет: отсутствовали телевизоры, пожирающие наше время.

Дети из нашего знаменитого дома учились в двух школах: одна - это образцово-показательная школа, в которой, в частности, учились дети Сталина и других очень важных людей, (мы ее называли "мопшиком" - московская образцово-показательная школа), а другая - это наша, 19-я школа на Софийской набережной, недалеко от английского посольства и против Кремля, более скромная, но тем не менее, что ни школьник - то сын наркома, или члена ЦК, или командарма. Впрочем, это преувеличение: большинство школьников было все-таки, в отличие от первой школы, из самых обычных семей. Но "именитых" детей было, конечно, много.

Школа славилась прекрасными преподавателями, а самой яркой личностью среди них был преподаватель литературы, прекрасный педагог и автор школьного учебника, кумир учеников. Уроки его были подлинными спектаклями, что не мешало ему внедрять в нас литературу, если так можно выразиться, самыми суровыми способами. Перед выпускными экзаменами в 10-м классе он объявил, что для посредственной отметки нужно знать не менее 80-ти стихотворений, для хорошей - 100 и для отличной - 120. Я подал список, в котором значилось 150 стихотворений, но некоторые любители литературы и поэзии имели в своих списках до 300 стихотворений. На экзамене наш литератор указывал на какое-то стихотворение в списке и нужно было его прочитать. Никто не ловчил, готовясь к экзамену, и не отделывался маленькими стихами: он сумел заставить нас любить литературу. В моем списке значились, в частности, пушкинский "Медный всадник", "Скифы" Блока и другие достаточно крупные стихотворения. А некоторые энтузиасты готовы были читать целиком "Евгения Онегина".

Итак, школа в нашей жизни занимала очень большое место, но ведь существовала еще и любовь, та первая любовь, которой посвящена немалая часть литературы. Долгие вечерние прогулки, сидение до одурения в гостях, часовые разговоры по телефону, встречи в клубе Дома на набережной (потом там был театр эстрады), где проходили тогда концерты и вечера. Эпоха была пуританская, и отношения в основном были невинные, однако, не без исключений.

Такова была светлая сторона нашей жизни, но была и другая. Знаменитый роман Диккенса "Повесть о двух городах" я прочитал уже в более поздние годы, но тревожные и торжественные слова, которыми он начинается, сразу связались в моем сознании с годами нашего детства. Хотя роман Диккенса написан совсем о другой эпохе, но тоже жестокой и кровавой. Вот слова, которыми он начинается:

"Это было самое прекрасное время, это было самое ужасное время,... дни веры, дни безверия,... весна надежды, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было" (привожу текст с некоторыми пропусками).

Наступил 1937 год, всем нам - я говорю о самых близких друзьях и приятелях - было по 15-16 лет. Не помню уже, кто был первым, но как-то утром один из приятелей сказал, что ночью арестовали отца. А потом аресты проходили чуть ли не каждую ночь: иногда это были хорошие знакомые, иногда - люди более далекие, постепенно дом был буквально опустошен. У меня нет точных данных, сколько квартир "уцелело" в 500-квартирном доме, но в нашем подъезде осталось три семьи. Я думаю, что любой подсчет окажется ошибочным, так как квартиры вновь заселялись, и новых жильцов тоже арестовывали. Правда - не всех. В нашем подъезде, в одну из освободившихся квартир поселили Георгия Димитрова - героя Лейпцигского судебного процесса, смело спорившего с Герингом со скамьи подсудимых и унизительно пресмыкавшегося перед Сталиным. Ни в чем неповинные его друзья и соучастники по процессу - Попов и Танев - были арестованы и расстреляны, а Димитрова Сталин назначил вождем болгарского народа.

Обе школы теперь, и наша, и особенно - "мопшик", стали "арестантскими" - там учились какое-то время дети арестованных родителей. Помню, как после первых арестов пришел в нашу школу знаменитый Петерс, бывший зам. Дзержинского в ВЧК, и обличал "врагов народа", дети которых, опустив глаза, сидели на собрании. Через небольшое время сын его - Игорь стал тоже сыном "врага народа". С промежутком в два-три месяца арестовывали жен "врагов народа", в том числе матерей моих приятелей.

Остался сиротой Миша Марголин, сын тогдашнего второго секретаря московского горкома (первым был Хрущев), лишился родителей Юлий Леплевский, сын заместителя Генерального прокурора (Вышинского), Толя Ионов, об отце которого я говорил выше; не стало родителей у моей будущей жены, это была моя первая любовь, как выяснилось, она оказалась и последней. Детей скоро из дома выселили, кого-то забрали родственники, некоторые, из младших классов, попали в детдома, а кто-то из старших был арестован по вымышленным обвинениям. Такая судьба постигла одного из наиболее умных и серьезных учеников нашей школы - Игоря Пятницкого (сына известного большевика и близкого соратника Ленина), он в общей сложности в тюрьме и лагерях провел двенадцать лет, а дочь Ганецкого, кстати, близкого друга Ленина, - все семнадцать!

Не миновала печальная участь и семью будущего замечательного писателя Юрия Трифонова, тогда скромного ученика 5 класса нашей школы.

Какой мерой можно измерить горе этих молодых людей, ведь только в нашем доме фактически осиротели многие десятки, если не сотни, детей всех возрастов. Да, это было "ужасное время", вера сменялась безверием, надежды - отчаянием, и уже "впереди ничего было": после ареста родителей затерялись следы их детей, а тут война подоспела, на которой многие из них и сложили головы. Мало с кем из моих соучеников и друзей по дому довелось мне встретиться после войны...

Тогда наш дом приобрел еще одно название - Допр, сокращенно от "Дом Правительства", но одновременно и дом предварительного заключения ("Допр"). А мы все, подобно детям Арбата у Анатолия Рыбакова, стали детьми Допра.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 21(306) 16 октября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]