Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 20(305) 2 октября 2002 г.

Людмила ВАЙНЕР (Чикаго)

РОЛЬ ЛИФШИЦЕВ В ИСТОРИИ

Памятник Александру Твардовскому и Василию Тёркину в Смоленске

Конечно, читатель улыбнется, увидев такой заголовок. "Тоже мне - роль в истории!" А ведь действительно, сколько было людей с этой фамилией (и ее вариациями), которые много чего интересного и полезного принесли в мир!

Начать можно, пожалуй, с братьев Ильи и Евгения Михайловичей: первый, ученый-физик, лауреат Ленинской и других премий, был директором московского Института физических проблем (директорствовал он после своего учителя и друга академика П.Капицы), второй, тоже ученый-физик, совместно с Л.Ландау написал ставший классическим пятитомный труд по теоретической физике. Из "иностранных" Лифшицев всемирно известен скульптор Жак Липшиц ("Прометей и орел", "Возвращение блудного сына" и др.), который в 20-е гг. работал во Франции, а позже - в США. В эти же годы в России прославился литератор и поэт Бенедикт Лифшиц. Если говорить об артистическом мире, то тут не обойтись без певицы Нехамы Лифшицайте, выступавшей с песнями на идиш в короткое оттепельное время в Союзе (затем она уехала в Израиль).

В списке евреев, погибших зимой 1941-42 гг. в харьковском Дробицком Яру, где впервые на территории СССР осуществлялась массовая акция "окончательного решения", тоже были люди с этой фамилией: в небольшой части этого мартиролога (225 человек), приведенной в книге Ю.Ляховицкого "Попранная мезуза", есть 12 Лифшицев разного возраста... Погибали Лифшицы и во время советского Большого террора 30-40-х гг. - упомяну хотя бы начальника одного из отделов штаба Ленинградского военного округа, И.Линдова-Лифшица. И в восстании варшавского гетто был проф. Лифшиц, член Бунда, который, скрываясь за пределами гетто, помогал восставшим, а затем погиб и сам. Много носителей этой фамилии сражалось на фронтах Отечественной войны - а сколько из них не вернулось домой...

В настоящее время в российском правительстве успешно работает экономист Лифшиц, а в книге "Кто есть кто в Америке" 2002 г. можно найти почти три страницы мелким шрифтом с перечислением ценных американских Лифшицев, и там есть финансисты, врачи, ученые, издатели, адвокаты и одна хирургическая медсестра.

Если покопаться в памяти, то у каждого из нас найдется "свой Лифшиц" - вылечивший вашего ребенка врач, или веселый сосед по дому, или институтский сокурсник; у меня тоже есть такой, со святым именем "Моше", в чьем теплом доме любили собираться многочисленные друзья; сколько советских лет он мечтал об Израиле, а сейчас там живет, с детьми и внуками.

Теперь же я хочу вспомнить еще одного Лифшица, Владимира Александровича (1913-1978), поэта-ленинградца, который в 1941 г. пошел в народное ополчение и провоевал почти всю войну. Затем он негромко жил в Москве, его немного печатали, немного читали, но на фоне активных и ярких событий тогдашней литературной жизни привечали не очень, а после кончины как-то и вовсе забыли. А напрасно. Мне кажется, что для памяти о нем достаточно было бы его одного стихотворения "Прощайте", которое появилось в конце 80-х гг. в журнале "Знамя". Владимир Александрович написал его через год после смерти Твардовского, отважного редактора "Нового мира", а главное - большого русского поэта и гражданина. Так как публикация эта прошла незамеченной, а новых изданий Лифшица что-то нет, то вот, это стихотворение перед вами:

Вдоль Садового кольца
Шел народ московский...
   Автор "Книги про бойца"
   Александр Твардовский
   Неподвижен, прям и тих,
   В ложе втиснув плечи,
   Ждал читателей своих
   Для последней встречи.
Ждал, подставив люстрам грудь,
И, узнав про это,
Шел читатель, чтобы в путь
Проводить поэта...
   Но дошел не до конца,
   Хоть дойти и жаждал:
   От Садового кольца
   Не пускают граждан.
Одному за пятьдесят,
Старое пальтишко.
Он не то чтоб лысоват,
Но и нет излишка.
   Он ушанку мнёт в руке,
   Говорит несмело:
   - Вот, приехал налегке,
   Раз такое дело.
На попутных через Русь
Прибыл из глубинки...
Я ведь, братцы, не прошусь
После на поминки.
   Но милиции наряд
   Хоть и не стращает,
   Всем велит идти назад,
   Дальше не пущает.
В толк никак я не возьму:
Раз поэт народный,
То народу ход к нему
Должен быть свободный...
   Вразумляет офицер:
   - Гражданин, не будем,
   Нехороший вы пример
   Подаете людям.
Нам приказано народ
Не пускать к поэту,
И других на этот счет
Указаний нету.
   Кто такой имеет чин,
   Так того и ложат...
   Не просите, гражданин,
   Это не поможет.
   И прохожий из толпы
   Отошел в сторонку.
   У протоптанной тропы
   Натянул шапчонку.
Чтоб не выдала слеза,
Быстро по панели
Зашагал, куда глаза
У него глядели...
   Всю-то ночь снежок валил,
   А к утру подтаял,
   И покойного хвалил
   Тот, кто прежде хаял.
И по краешку земли,
Круглой, словно глобус,
Красный гроб уже внесли
В голубой автобус.
  
И поэт лежал в гробу
   Тяжко и угрюмо,
   И морщиною во лбу
   Затаилась дума.
Не тревога, не печаль,
А другое нечто.
Он в свою, иную даль
Отбывал навечно...
   Где ж приезжий гражданин?
   У приезжих путь один:
   Он в кафе - стакане,
   С емкостью в кармане.
Вот где можно помянуть
Русского поэта,
Что свободно мог вернуть
Даже с того света!
   Два подсели алкаша,
   Не смутясь нимало.
   Вкруговую, не спеша,
   Емкость загуляла.
Загуляла под столом
По стеклу стуча стеклом.
   Два небритых алкаша -
   Язвенник и тучный -
   Существует ли душа?
   Спор ведут научный.
И про душу по душам
Третий молвит алкашам:
- Есть душа. Она не пар.
Потому и жалко,
Что к поэту не попал,
Видно, стал уж больно стар,
Подвела смекалка...
   - Ну, а как вас, батя, звать? -
   Алкаши спросили.
   - Если вам охота знать,
   Звать меня Василий.

Вот так-то. Приезжал прощаться с Александром Трифоновичем его герой, Василий Тёркин. Видно, "укатали сивку крутые горки" советской послевоенной жизни: Вася "говорил несмело", а лет ему и вправду тогда было "за пятьдесят", в полном соответствии с его "анкетными данными" из поэмы. Вот, что писал об этом "Прощании" другой поэт, К.Ваншенкин, с симпатией и любовью относившийся к Твардовскому: "В этих стихах настоящая, загнанная в глубину боль. Герой сидит за столом со случайными людьми. Грустно разговаривает с ними, думая о своем. О войне? Об идущих от Садового кольца людях или объяснении с офицером милиции? А вообще, это все отчасти сказочное, словно нереальное, словно приснилось. И в то же время все очень точно, по сути, документально. Легко угадать находившуюся поблизости "стекляшку"... И описанная погода именно та, что была". И далее: "Летит время, и для вдумчивого читателя все более важны сохраненные искусством подробности того трагического декабрьского дня".

Наверное, можно было бы написать "о роли в истории" - Джонсонов, Ивановых, Шмидтов или Гонзалесов, не говоря уже о Кимах, но мне как-то ближе Лифшицы, особенно тот, кому удалось так проникновенно написать о Твардовском...

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 20(305) 2 октября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]