Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 20(305) 2 октября 2002 г.

Любовь КУЗНЕЦОВА (Мэриленд)

"...Не было бы счастья..."

"Семейству Кузнецовых как активной общественной силе с одной стороны, и с другой стороны - как милым, симпатичным людям, с которыми мы почему-то до сих пор не были знакомы. Но не было бы счастья... В.Войнович 8/VI - 73 г." Надпись эта на книге "Повести" нуждается в расшифровке.

Владимир Николаевич Войнович и его жена Ирина поселились в нашем доме у метро "Аэропорт" позже других - в 1968 г., получив освободившуюся однокомнатную квартиру. К 1978 году мы соседствовали уже пять лет, но знакомы не были, не представилось случая. Вот тут-то и приключилась с Войновичами - не несчастье, конечно, но пренеприятнейшая поначалу история, благодаря которой и состоялось наше знакомство. История эта рассказана писателем в его сатирической книге "Иванькиада". Написана книга лихо, хлестко, с особым войновичским юмором. Кто читал "Иванькиаду" - и сам помнит, а кому не довелось - советую прочесть, будете смеяться, гарантирую.

По ходу рассказа мне придется коснуться содержания "Иванькиады". В таких случаях я, по возможности, буду предоставлять слово самому Войновичу (все цитаты здесь - из "Иванькиады"). Я же постараюсь прокомментировать надпись и рассказать о любопытных деталях, которые не вошли в книгу.

Началась история мирно. Собрание жильцов нашего жилищного кооператива "Московский писатель", состоявшееся в начале 1978 г., постановило предоставить первую освободившуюся 2-х комнатную квартиру Войновичам, которые жили вдвоем в однокомнатной и к тому же ждали ребенка. К радости Войновичей, хорошая 2-х комнатная квартира (#66) освободилась совсем скоро: в феврале эмигрировал в Израиль Андрей Кленов (он же - Арон Купершток). Одна из первых глав "Иванькиады" так и называется "Арон Купершток отбывает на историческую родину".

Итак, квартира свободна, решение собрания имеется (а для ЖСК решение общего собрания - закон). Казалось бы, Войновичам осталось только перетащить мебель и вещи. Но не тут-то было! Нашелся в доме жилец (квартира его примыкала к 66-ой), который пожелал присоединить комнату из этой самой 66-ой к своей жилплощади. Звали жильца Сергей Сергеевич Иванько, и проживал он с женой и сыном в трехкомнатной квартире.

Кто же такой этот Иванько, давший название книге и часто именуемый в ней просто "уважаемым"? Ну, во-первых, писатель. "В Ленинской библиотеке, - пишет Войнович, - я выяснил, что там зарегистрировано одно произведение писателя: "Тайвань - исконная китайская земля". - М., 1955, 44 стр. с картами. По этим данным трудно составить представление о степени дарования нашего писателя, но зато можно уверенно утверждать, что по части территориальных притязаний он вовсе не новичок".

А кроме того, Иванько С.С.: "...а) родственник бывшего председателя КГБ Семичастного. ...б) сам по себе тоже большая шишка: заведовал каким-то издательским отделом в ООН, теперь член редколлегии в Госкомиздате, командует всеми издательствами Советского Союза, и в любом из них может зарезать любую книгу; а, кроме того, - как говорили, - занимает очень заметный пост в том самом учреждении, где его родственник Семичастный был председателем, и не только что книгу зарезать, а и автора сжить со свету ему не доставит большого труда".

Да, силы были, конечно, неравные. В схватку вступили борцы разных весовых категорий. "С одной стороны, - говорится в "Иванькиаде", - наш уважаемый Сергей Сергеевич Иванько, крупный государственный деятель, писатель, а с другой стороны, - некий Войнович, муж беременной жены".

В.Войнович.
Автопортрет.

Чтобы отбить атаку такого высокопоставленного лица и подтвердить право Войновича на квартиру #66, надо было провести новое собрание и новое голосование. Владимир Николаевич составил короткое обращение в Правление. "В соответствии с уставом кооператива, требуем в шестидневный срок созвать общее собрание пайщиков". Под обращением нужны были подписи жильцов, и Ира Войнович пошла по квартирам. Сам же писатель отправился к членам Правления ЖСК - тем, кто был на его стороне. Мой муж входил тогда в Правление, вот Войнович и пришел к нам. Знакомство состоялось.

Невысокого роста, мягкий, улыбчивый, даже застенчивый (казалось, ему неловко отнимать наше время) - таким было мое первое впечатление о Владимире Николаевиче. Но вскоре я убедилась, что Войнович - очень твердый, упрямый человек, умеющий постоять за себя и за правду-матку. Просто Войнович - сатирик от Бога, не только в книгах, но и в жизни, сатирик по характеру. Во всякой ситуации он ищет и находит смешное, всегда и обо всем говорит с улыбкой, вроде бы посмеиваясь, даже когда спорит, сердится, даже когда негодует...

Так началась борьба за квартиру #66 - упорная борьба, затянувшаяся почти на полгода.

Иванько привлек к битве за четвертую комнату мощные силы, собрал под свои знамена крупных государственных мужей. Назову должности только некоторых из них: председатель райисполкома, первый секретарь райкома партии, секретарь Союза писателей СССР, секретарь по оргвопросам Московского отделения СП (он же генерал-лейтенант госбезопасности), председатель Государственного Комитета по делам издательств, полиграфии и книжной торговли Совмина СССР, председатель Моссовета. "Все эти люди (а двое из них еще и члены ЦК КПСС) снизу доверху руководят всей нашей жизнью... Представьте, введены в действие такие фигуры!"

Но не только партийные и государственные боссы горой встали за Иванько. Среди самих писателей тоже отыскались его сторонники, не мыслившие себе уважаемого прозябающим в квартире из трех комнат. Кто меня тогда удивил, но, конечно, не обрадовал, так это Константин Симонов. Свою позицию в поддержку уважаемого он объяснил общественным интересом: "Иванько для нас очень много делает. Вот сейчас через него мы пробили Булгакова. Другие ни в какую не соглашались, а он дал добро". Кое-кто из жильцов пытался Симонова переубедить, в их числе - его бывшая жена, Евгения Самойловна Ласкина, мать известного правозащитника Алексея Симонова. Тщетно. Своего голоса за Войновича знаменитый писатель так и не подал.

Могучему воинству секретарей и председателей противостояли сам Войнович и большая часть жильцов. На нас оказывали давление, нам угрожали, и угрозы эти были нешуточными - памятуя, что книги для писателя - единственный источник существования. У одного жильца-прозаика - рассыпали готовый к печати набор рукописи. У другого - поэта - вычеркнули книгу из годового плана. Подписавшихся под обращением Войновича стыдили, запугивали, требовали "снять подписи под подметным письмом". "Это, - пишет автор "Иванькиады", - мне уже кое-что напоминало. Это напоминало мне кампанию против подписантов. Тa же система: шантаж, запугивание подписавших. На более низком уровне, с меньшими возможностями осуществления угроз, но то же самое"...

Тут необходимо пояснить, почему Иванько был настроен столь решительно и возможности поражения не допускал. Такой "большой человек" мог без труда получить в любом другой доме "квартиру казенную и такого размера, какой ему нужен"... Говорили даже, что "ему предлагают пять комнат хоть сейчас на Новом Арбате". Но Иванько не хотел, или, как утверждали его клевреты, "не мог". "Он, - пишет Войнович, - привез из Америки кухонный комбайн, унитаз, кондиционер, особые какие-то обои, особое что-то еще, все это вмуровано в стены, в полы, в потолки... Обставил ее (квартиру) привозной мебелью и оборудовал "ихней" техникой, в число которой входит какой-то неописуемый унитаз, о котором в среде литературной общественности слагались легенды... Он никуда не может уехать, он может только расширяться или пробиваться вверх или вниз..."

Вот что заставило крупного деятеля биться за какие-то 17,5 метров. Когда же один из жильцов спросил Сергея Сергеевича, не будет ли ему "неуютно в роскошной четырехкомнатной квартире, зная, что его товарищ, писатель, ютится с женой и ребенком в одной комнате?" - ответ был: "Ну, через это я как раз могу переступить"...

В марте, наконец, состоялось новое общее собрание, большинство голосов снова было подано за Войновичей. Но иваньковцы не дрогнули. Они объявили голосование недействительным: не было кворума. Снова последовала долгая силовая борьба с переменным успехом.

На 31 мая назначено было еще одно собрание. Необходимо было обеспе­чить кворум, а это в нашем доме было делом нелёгким. Женщины-активистки ходят по квартирам, - пишет Войнович, - умоляют:

- Пожалуйста, не занимайте вечер 31-го числа, приходите, очень нужно, очень важно. Обязательно".

Больше о квартирных походах Войнович не пишет. Я же хочу рассказать о них поподробнее: сама была одной из "женщин-активисток". Нас было семь по числу подъездов, и каждая отвечала за явку своих жильцов. Идейное руководство осуществляла восьмая женщина, энергичная и неустрашимая Наталья Ильина - прозаик, автор известного в то время романа "Возвращение" о жизни русской эмиграции в Китае. В одни квартиры мы шли с легким сердцем, в другие - сторонников Иванько - стучаться было жутковато. Мы не только уговаривали и просили, но и помогали освободить вечер (женщины-волонтеры готовы были посидеть с детьми), разыскивали дачников, объясняли, как оформить доверенность на голосование. (Самой мне пришлось голосовать по доверенности от Беллы Ахмадуллиной, которая в ту пору как раз рожала дочь).

У каждой из нас были свои непробиваемые квартиры и свои ЧП. В моем подъезде, например, так и не удалось уговорить Евгения Воробьева. Его жена прямо заявила: "Мы его (Иванько) боимся". А буквально за полчаса до начала собрания Лагин протёк на Тарсисов. Пришлось срочно разыскивать слесаря, помогать Наташе Тарсис собирать горячую воду, вызывать с работы ее мужа.

И вот, наконец, вечер 31-го мая. Зал поликлиники Литфонда, где проходило собрание, быстро наполнился людьми. Выползли из своих квартир старики и инвалиды, приехали в душную Москву заядлые дачники, отложили перо те, кого в тот час грозило посетить вдохновение. Пришли Александр Бек, Евгений Габрилович, Александр Галич, никогда раннее на таких мероприятиях не замеченные. Всего явилось 111 пайщиков. Те (более двадцати жильцов), что остались дома, надеялись сорвать собрание. Не удалось! 111 пайщиков составили небывалый до того кворум. Подавляющим большинством голосов (110 "за", один воздержавшийся) собрание постановило предоставить квартиру #66 Войновичам.

"В число основных факторов, способствовавших нашей победе над уважаемым, - пишет автор "Иванькиады", - я бы поставил также: беременность жены, единодушие коллектива и мое собственное упрямство". Как части сплоченного коллектива, представлявшей "активную общественную силу", Войнович и подарил нам после собрания свои "Повести".

Так завершилась эпопея "о вселении писателя Войновича в новую квартиру".

Три года спустя, весной 1976 г., вышла в свет "Иванькиада", но не в Советском Союзе, конечно, а за рубежом, в Соединенных Штатах. Советские власти не могли допустить выхода книги, в которой современный государственный деятель, руководитель нового типа, коммунист представал как человек, единственной идеологией которого являлось "максимальное удовлетворение своих личных потребностей".

Очень быстро книга пересекла границы, достигла Москвы, попала и в наш дом. Её тайком передавали из квартиры в квартиру, читали по очереди, смеялись, узнавая себя и соседей.

Не знаю, обратили ли читатели внимание на одну особенность "Иванькиады". Автор поименно называет всех приверженцев Иванько, но не раскрывает имена своих сторонников. Вот только один пример. Войнович пишет, что из 11 членов Правления его поддерживали 5, но фамилии их не приводит. "Все они писатели, все хотят печататься". Я хорошо знала всех пятерых и сегодня хочу представить их читателям. Это - кинорежиссер и сценарист Владимир Вайншток, писатели Яков Зискинд, Наталья Ильина, Андрей Кузнецов, Борис Яковлев. Всех их нет уже в живых...

ЭПИЛОГ: Этот рассказ не был бы завершен, если бы напоследок мы не вернулись к его главному действующему лицу. Сергей Сергеевич Иванько жив и здравствует. Правда, уже давно его не видно в доме у метро "Аэропорт", квартиру свою он продал. Учитывая это обстоятельство, я хочу провести среди читателей модный в наши дни опрос. Как вы думаете, где нынче живет-обитает уважаемый? Даю три варианта ответа:

1. Живет в роскошной квартире в престижном районе Москвы, например, на Новом Арбате, или же построил себе коттедж опять-таки в престижном Подмосковье.

2. Живет в маленькой квартире на окраине столицы. Потеряв прежнее место работы, выйдя из рядов КПСС, уйдя в отставку из КГБ, вынужден существовать на пенсию, хоть и повышенную, но его привычкам не соответствующую.

3. Живёт весьма далеко от Москвы, за морями-океанами, в "цитадели империализма" - Америке.

Итак, я жду ответа. Думайте! Думайте лучше! Какой же вариант вы выбрали? Правильно, третий! Сергей Сергеевич осел в Соединенных Штатах, и не где-нибудь на Среднем Западе, а в Сильвер Спринге, штат Мэриленд, под самим боком у Белого Дома.

Я не поленилась, поехала посмотреть жилище уважаемого. Вот он, его дом - добротный, ухоженный сплит-левел с красивым бэк-ярдом . По всему видно, обустроился здесь Сергей Сергеевич основательно.

Как же так? - удивится наивный читатель. - Он же кагебешник, коммунист, да не рядовой, а очень даже руководящий. Но не будем досаждать этими вопросами INS, ей и так сейчас туго приходится...

Если верить слухам, знакомясь с американцами, представляется уважаемый так:

- Сергей Иванько, герой книги Владимира Войновича "Иванькиада".

Нет, нисколечко не изменился уважаемый. Все те же территориальные притязания. Только теперь уже не на квадратные метры жилплощади, теперь уже на место в русской литературе.

"...Милый, славный, добрый Фокс..."

На книге повестей и рассказов "Поездка к морю" писательница Людмила Уварова сделала незатейливую надпись: "Очень милым Любе, Андрею и Фоксику с любовью. Люся. 20.10.76 г." А писатель Александр Тверской надписал свою повесть "Песня над Босфором" не просто в стихах, но обращаясь все к тому же Фоксику;

"Милый, славный, добрый Фокс,
Лучший королевский догс!
Кто тебе замест отцов?
Драмописец Кузнецов.
Вежливый, негрубый,
Ты воспитан Любой.
Будь же ты всегда такой,
Тебя приветствует - Тверской.

15.5.76 г."

История этой собаки, хотя и трогательная, но вполне банальная. Бездомная, она нашла себе хозяина. Однако так случилось, что в судьбе Фоксика приняли участие интересные люди, а сам он стал героем писательского фольклора. Вот я и подумала, что надо бы рассказать эту собачью историю.

В июле 1975 г. мы с мужем получили путёвки в Дом Творчества "Переделкино", находящийся в живописном подмосковном поселке того же названия. Переделкино, безусловно, вошло в историю русской литературы, но не столь­ко "умением" (как Михайловское, Ясная Поляна или Мелихово), сколько числом. За советские годы в ДТ перебывали сотни писателей изо всех уголков Союза. А еще в поселке находились роскошные по тем временам дачи, принадлежавшие маститым писателям. Некоторых из этих писателей (Пастернака, Чуковского, Вс. Иванова, Сельвинского) в 1975-ом уже не было в живых, другие (Федин, Каверин, Катаев, Арбузов, Алигер, Штейн) еще здравствовали и, проходя но поселку, вы могли повстречаться с живым классиком. Если же вас больше волновала слава посмертная, - что ж, рядом, на переделкинском кладбище, покоился прах Пастернака, и, немного похлопотав, можно было пристроиться неподалеку...

Л.Уварова

Словосочетание "Дом творчества" означало, что здесь писателям надлежит не только отдыхать, но и творить, и впрямь, для творчества здесь были созданы условия. Каждому полагалась отдельная комната - в главном корпусе или в коттедже. Вас здесь не глушили, как в "профсоюзных здравницах" хриплой музыкой, не напускали массовика-затейника, не выгоняли чуть свет на физзарядку. "Неохваченные" затейником, обитатели ДТ развлекали себя сами - в основном, разговорами и прогулками.

Своеобразным клубом служила переделкинская столовая. За каждым столиком сидело по 6 человек, писатели и жописы (так, по-анкетному, сокращенно называли жен писателей). Вкушение пищи сопровождалось оживленной беседой, часто переходившей в дискуссию. Побеседовать, подискутировать тут было с кем, да и послушать было кого.

За столиком справа от нас сидела немолодая женщина с копной густых черных волос - Евгения Семеновна Гинзбург, автор повести "Крутой маршрут", многие годы проведшая в сталинских лагерях. Слушать Евгению Семеновну было страшно интересно, и часто мы, прихватив с собой тарелки и стулья, подсаживались к соседям. Иногда, правда, Гинзбург в столовой не показывалась. Это означало, что к ней приехал сын, Василий Аксенов (только из Канады, весь в джинсовом дефиците), и они отправились осматривать окрестности.

Неподалеку гордо восседал импозантный старик - Оня (Иосиф Леонидович) Прут, известный драматург, рассказчик и хохмач. Трудно было найти страну, в которой он не побывал, знаменитостей, с которыми не был бы на короткой ноге. Воспитывал его в начале века дед-хлебопромышленник, родственников он имел по всей Европе, а сам служил когда-то во французском Иностранном Легионе. Истории его отличались разнообразием. Одну, сопровождающуюся для убедительности показом фотографий, я особенно хорошо запомнила: о том, как он, Оня Прут, был единственным свидетелем со стороны невесты на свадьбе Кристины Онасис (дочери греческого миллиардера и падчерицы Жаклин Кеннеди) с одноглазым советским внешторговцем.

Ещё в столовой сидели, кто - все лето, а кто - наездами: Владлен Бахнов, Владимир Лифшиц, Леонид Лиходеев, Леонид Зорин - все видные члены или частые гости "Клуба 13 стульев". Так что смехом мы были обеспечены сполна, а иногда получали и порцию острых ощущений в придачу.

Однажды, например, посреди обеда в столовую ворвался не слишком трезвый Виль Липатов с пистолетом и стал целиться в прозаика Юрия Полухина, мужа писательницы Любови Рудневой, больше известной в качестве героини смеляковской "Любки Фейгельман". Незадолго до того мужчины повздорили, и вот теперь Липатов хотел расквитаться. Незнакомые еще с терроризмом, писатели даже не испугались, а, скорее, оторопели. Надо отдать должное Полухину: он спокойно подошел к нападавшему и отнял пистолет, оказавшийся, хотя и настоящим (подарок министра внутренних дел за "Деревенский детектив"), но незаряженным. Липатов охотно отдал оружие и полез обниматься:

- Юра, ты герой, не испугался пули! Прощаю тебя, давай выпьем!..

Обычно писатели не торопились покидать столовую, а между тем, на улице их терпеливо дожидались... переделкинские собаки. Они хорошо знали расписание писательских трапез и к их окончанию сбегались со всего поселка. Обитатели ДТ не обманывали собачьих надежд и выносили, что придется: кусок бифштекса, полкотлеты, куриную косточку. Изо всей разношерстной собачьей братии моему мужу особенно приглянулся небольшой пёсик, похожий на фокстерьера, по кличке Фоксик. Андрей как-то сразу почувствовал к нему симпатию, и стал выносить Фоксу самые вкусные кусочки.

В Переделкине даже собаки связаны были с литературой. Отцом Фокса оказался старый фокстерьер Бен с дачи Пастернаков (после смерти поэта там жили его наследники), матерью - простая дворняга с дачи одного генерала. Любовь зла - вот и случилось, что интеллигентный Бен бегал через весь поселок к необразованной дворняге. Когда на свет появился Фоксик, места на генеральской даче ему ее нашлось, и щенка выгнали. Первые два года Фоксик жил ой, как нелегко. Пришлось ему и померзнуть, и поголодать, а однажды его ударила машина, и он еле выжил. Познакомившись с моим мужем, Фокс сразу понял: вот он, хозяин, и привязался к нему, как может привязаться только собака. С тех пор Фокс на ночь залезал под наш коттедж, а днем сопровождал Андрея на прогулках.

Жители ДТ любили гулять по поселку, и прогулки эти были занимательны. На переделкинских улочках и аллеях встречались весьма колоритные фигуры.

Например, Лиля Брик, медленно двигавшаяся под руку со своим последним супругом, В. Катаняном. Маленькая, скрюченная, она героически сражалась со старостью. Но экстравагантная одежда, медно-рыжие волосы и обильный макияж только подчеркивали ее дряхлость. И все же было в этой сгорбленной старухе что-то такое, ее окружала такая аура, что столкнувшиеся с ней люди не улыбались, а долго еще оглядывались...

Помню, я гуляла однажды по поселку с Лидией Корнеевной Чуковской.

Нам повстречался Валентин Петрович Катаев и в высшей степени учтиво раскланялся. Чуковская ответила. Когда мы отошли, Лидия Корнеевна, которая в то время уже очень плохо видела, спросила:

- А кто это был?

- Катаев.

Боже мой, какой я получила нагоняй за то, что не предупредила ее!

Ни за что на свете не стала бы она раскланиваться с этим... Конечно, автор знаменитого романа "Белеет парус одинокий" писал совсем неплохо, а к концу жизни (я имею в виду "Алмазный мой венец") - просто превосходно. Чуковская помнила, однако, как непорядочно вел себя Катаев, когда ее исключали из СП. Но главное - он поставил свою подпись под письмом в поддержку высылки Солженицына. А подлости Лидия Корнеевна не прощала.

Бродя по Переделкину, мы часто проходили мимо дачи критика Ермилова, верноподданного партийца, в своих заказных статьях безжалостно и несправедливо громившего писателей. На прибитой к калитке пластинке со словами: "Осторожно! Во дворе злая собака!" - кто-то от руки приписал "и беспринципная"...

Между тем, нам пора было подумать и о нашей собаке. Приближалось время отъезда, и мы поняли, как неосторожно поступили, приручив Фокса, внушив ему надежду. Увы, мы с мужем болели, и обзаводиться собакой никак не входило в наши планы. Со всей возможной энергией принялись мы пристраивать Фоксика, искать для него "хорошие руки". И нам повезло: хорошие руки нашлись. Две девочки, две сестрички, Ксюша и Нина, давно приметили Фоксика, любили с ним играть и уговорили свою маму взять собачку.

Звали маму Юлия Хрущева. Отец Юли, Леонид, военный летчик, бил сыном Н.С.Хрущева от первого брака. Когда он погиб на фронте, а жену его, мать Юли, арестовали, Никита Сергеевич и Нина Петровна взяли двухлетнюю девочку к себе, и она росла вместе с другими их детьми. Ко времени, о котором идет речь, Юля Хрущева - красивая молодая женщина, театровед, была вдовой. Ее муж, журналист Лев Петров (говорят, он помогал Никите Сергеевичу, когда тот наговаривал свои знаменитые воспоминания), рано умер.

В назначенное время мы втроем (муж, я и Фоксик) отправились к Хрущевым. Встретили нас приветливо, показали дачу, участок. Я, видимо, все-таки нервничала. Потому что изо всей дачи помню лишь просторную комнату на первом этаже, почти без мебели, и на стене - большой портрет Никиты Сергеевича и Нины Петровны. На участке запомнился только забор: надежный, прочный, уж отсюда-то собака никуда не убежит. Девочки покормили Фоксика, приласкали. Мы убедились, что псу здесь будет хорошо.

В тот вечер разразилась гроза, рано стемнело, в окна хлестал дождь. Мы сидели в своем коттедже и никого, конечно, не ждали. И вдруг - стук в дверь. На пороге две насквозь промокшие фигурки - Ксюша и Нина.

- Фоксик убежал! - сквозь слёзы произносят девочки. И рассказывают, что к маме приехал какой-то знакомый, открыл ворота, чтобы поставить машину, а Фоксик только того и ждал. (Позже мы узнали, что этого знако­мого Ксюша и Нина от дома отвадили).

Андрей тут же вышел на крыльцо, свистнул - и мигом откуда-то из-под дома выскочил мокрый, но счастливый пес. Хозяин позвал его! А зла на хозяина он не держал. После этой истории мы поняли, что пристраивать Фоксика бесполезно. Он нашел себе хозяина и о другом не помышлял.

Уезжали мы с тяжелым чувством, будто предавали друга. На первых порах позаботиться о собаке обещала старая моя приятельница Киляля, которая еще на целый месяц оставалась в Переделкине. Прошло две неделя. Однажды вечером позвонила Киляля и сообщила, что с самого дня нашего отъезда Фоксик лежит на крыльце коттеджа и ждет хозяина.

- Он никуда не уходит. Еду ношу ему на крыльцо.

Это было последней каплей. Андрей решил сразу:

- Немедленно еду за Фоксом. Ждите.

Тут самое время познакомить читателей с Килялей - Кириллой Фальк. Я подружилась с ней в ИФЛИ, куда обе мы поступили за год до начала войны. Незадолго до этого Киляля приехала из Франции, где провела почти всё своё детство. Отцом ее был известный художник Роберт Фальк, матерью - Кира Константиновна Алексеева, дочь К.С.Станиславского и И.П.Лилиной. Ко времени, когда мы встретились в Переделкине, Киляля была членом СП, переводила русскую поэзию на французский.

Ожидая Андрея, Киляля решила для надежности взять Фокса к себе в комнату. С большим трудом удалось ей оттащить пса с его поста на крыльце. Не меньше сил затратила она, уговаривая вахтёршу впустить собаку в жилой корпус. Комната Киляли напоминала пенал - длинная и узкая, в одной короткой стене - окно, в другой - дверь. Когда Андрей вошёл, то увидел сидящую в кресле у окна Киру Константиновну, и у ее ног - Фокса. Пес не вскочил, не залаял, не бросился к хозяину, а пополз к нему через всю комнату, от окна к двери.

Провожать Фокса собралось все население ДТ. Он, не колеблясь, решительно прыгнул в такси, словно всю жизнь только и делал, что разъезжал на машинах. Таксист, оценив обстановку, дал прощальный гудок. Машина тронулась. Для Фокса началась московская жизнь.

Вопреки предсказаниям ("деревенская собака не сможет жить в городе"), Фокс быстро прижился и освоился, свыкся в городской техникой - лифтом, холодильником, пылесосом, привык к уличному шуму и оживленному транспорту. Благодарный и деликатный, он всячески старался не быть нам в тягость: а квартире не лаял, не пачкал, не царапал мебель и стены, на прогулках сам следил, чтобы не потеряться.

Многие жители наших писательских домов знали историю Фоксика. Среди них была и известная, широко в то время читаемая писательница Людмила Уварова. Людмила Захаровна жила в соседнем доме и слыла остроумной женщиной (шутки её, порой не вполне печатные, передавались из уст в уста), а также собачницей районного масштаба. В квартире Уваровой, кроме ее собственной собаки, постоянно находились бездомные, подобранные. Люся мыла их, кормила, лечила, а потом подыскивала хозяев. Познакомившись в Фоксиком, она прониклась к нему самыми нежными чувствами. Отсюда и надпись на подаренной нам книге, отнюдь не в шутку.

А вот от Александра Тверского мы такой надписи, честно говоря, не ждали. Получив книгу со стихами, обращенными к Фоксику, даже удивились. Саша был деловым, очень занятым человеком и, казалось, собак в упор не замечал. А вот поди ж ты! Фокс достучался и до его сердца.

Судьба Фоксика тронула и других писателей. Драматург Яков Волчек, изменив родному жанру, сочинил о нём трогательную новеллу. В Переделкине о Фоксе сложили легенду, и стоило появиться в ДТ новичку, ему сразу ее рассказывали. Каждый рассказчик вносил что-то своё, но в главном легенда была близка к правде - в основе её всегда лежали жизнь и приключения нашей собаки.

Перечитываю эту историю - получается почти святочный рассказ. Увы, без "хэппи энда". Весной 1977 г., четырех лет от роду, Фоксик тяжело заболел. Врачи поставили диагноз - инфаркт (сказалось, видимо, тяжелое детство), и никакие профессора-ветеринары не смогли помочь...

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 20(305) 2 октября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]