В. Кламантис (Мэриленд)

ПОГРУЖЕНИЕ ВО ТЬМУ

Название книги вынесено в заглавие. Тем, кто ограждает себя от всяких отрицательных эмоций, читать книгу не следует. Потому что она из жанра "хождений по мукам" - мукам настоящим, а не псевдо, как у советского графа.

Читаешь Олега Волкова и удивляешься: откуда взялся этот автор - с такой необычно страшной судьбой, с таким умением описывать свое и чужое лихо, с таким чудесным языком, давно начавшим исчезать из обихода даже литераторов. На смену языку русской культуры пришел - еще при жизни Волкова - язык русского бескультурья, заблиставший перлами: тусовки, консенсусы, перекрыть кислород, где-то в районе трех часов, пофигизм, с подачи, страсти по огурцам, в одном флаконе...

Казалось бы, то сословие, принадлежностью к которому так гордился Пушкин, давно вымерло, перебито, перестреляно, пущено по миру. Но нет, кое-кто все же остался. Не все дворяне из недорезанных пошли прислуживаться и пресмыкаться. Лучшие из них теряли все, только не честь.

Среди таких и был Олег Волков.

По его книге можно проследить участь последних поколений русской интеллигенции. На этом она и закончилась. То, что народилось после, было прослойкой совслужащих. Советская интеллигенция - такой же оксюморон, как социалистическая законность.

Рассказывая о себе, Волков повествует о тяжкой участи "бывших" в "Республике рабочих и крестьян".

Год 1928-й. Начало испытаний (хотя и до того Волкову пришлось хлебнуть несчастья). Первый соловецкий срок. Уже тогда - а час великих избиений в стране еще не пробил - Волков делает вывод: "Искалеченные, растоптанные судьбы... Вороха горя и унижений, долгие годы издевательств, жестокости, пыток, убийств. Как поверить, что ими утверждаются высокие идеалы!"

Год 1931-й. Второе соловецкое сидение. Вначале чувствовал Волков как бы радость, вернее, подобие радости (как было подобие жизни в сталинских концлагерях): вот увижу собратьев в горе, товарищей по несчастью - что они, как они там?

Не увидел никого. Соловчан, которых он успел узнать в первый свой срок, больше не было в живых. Их ликвидировали зимой с 29-го на 30-й. Прямо на месте, по-деловому, по-ленински, без всякой излишней следственной и судебной волокиты.

Волкова охватывало острое желание бежать. Риск? Еще какой! Но что было терять, если следователь пророчествовал: "Гнить тебе в лагерях".

Волков был на Соловках, когда туда доставили и чуть ли не на руках носили пролетарского Буревестника, то и дело источавшего слезы умиления: до чего благодатен труд, обращающий в людей даже, казалось, полностью отпетых!

Еще бы дать ему полюбоваться, как на Соловках ставили "под комара" раздетых и связанных мучеников. Или как в мороз заставляли несчастных сидеть полуголыми в срубах без крыш.

Свет не без добрых людей, да и везение помогло: Волков отбыл на Соловках примерно половину пятилетнего срока, другая половина прошла в Архангельске; на положении ссыльного он жил в сносных условиях, даже в теннис играл.

Год 1936-й. Террор набирал силу и приближался к своему пику.

В июне этого года пришли за Волковым в третий раз. Знание языков обернулось для него несчастьем - обвинением в шпионаже. Улик, естественно, нет, но на больших и малых лубянках уже научились их искусственно выращивать. Для начала пущена в ход такая: собирал, мол, Волков сведения о навигации на Двине, о глубинах речного фарватера.

Следствие растянулось на 10 месяцев. Содержание - одиночная камера: два метра на три. И все это время взаперти, без прогулок, без дневного света. Идеальные условия, чтобы человек спятил. И все же следствие было благодатью, потому что еще не били взятых смертным боем, как это стало практиковаться с 37-го года.

Наконец, приговор. Еще из жизни минус пять лет. Шпионаж не выгорел, но хорошо подошел пункт "социальная опасность". Стал Волков элементом. СОЭ - литерная натяжка прославленной 58-й статьи. Когда досье - хоть лопни - ни на что не тянет.

Едва Волков освободился - новая беда: грянула война.

А на Воркуте, между тем, отбывал пятилетнее наказание брат Олега, Всеволод. Позже острили: людей сажают семейно-гнездовым методом. Всеволод был наивен, рвался на фронт, надеясь кровью искупить свои грехи, которых не было.

Война означала новые приступы бдительности и новые репрессии. Опять замаячила угроза ареста. Волков срочно ищет какое-нибудь безопасное место - в любой дыре, в любом медвежьем углу, только чтоб подальше "от их всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей".

Но власть советская - долгорукая - дотянулась до Волкова весной 42-го. Он еще не полностью рассчитался с режимом, он еще не все свое отсидел.

Год 1942-й. Еще один арест, еще одно следствие - пытка. Голод, холод. Мысли о том, чтобы покончить со всем этим и с собой тоже. Но повеситься - нужны силы, а их нет.

И еще один приговор: 4 года трудовых лагерей за контрреволюционную агитацию. Волков слушал, что ему говорили судьи, а душа его радовалась: уже стучали мисками, сейчас, сейчас будет суп...

К этому времени Волков "дошел" до предела. Погрузился в апатию, почти в небытие. Сама жизнь перестала ему быть мила. Спас его знакомый врач, вчерашний "враг народа", обретший свободу, отныне вольнонаемный.

А Волков уже сидел на костях, ягодицы сошли на нет, как и все остальное, что наращивается на человеческом скелете-каркасе. "Живые мощи", как говорит сам автор.

Таких списывали (по акту) даже советские... гуманисты. И снабжали документами об освобождении. Местом для житья Волков выбрал себе Кировабад в Азербайджане.

На дворе был год 44-й.

Относительно благополучно протекли шесть лет. И вот настал -

Год 1950-й. История повторилась - в который раз? Привычная процедура: ордер на арест, обыск...

Это случилось в Калуге, откуда Волков тайно ездил в Москву получать случайные заказы на переводы, позволявшие сводить концы с концами.

Криминала на этот раз даже не изобретали. Следователь был откровенен: "Мы вас ни в чем не обвиняем, но оставить на воле не можем".

Только в стране чудес можно услышать такое из уст человека, причастного к правосудию.

10 лет ссылки в места, весьма отдаленные. Волков даже не роптал: то ли было все равно, то ли уверовал он в конечную благость Провидения.

Высшая благость сказалась: в марте 53-го не стало предводителя всего прогрессивного человечества. Волков, наконец, вздохнул свободно: тридцать восемь лет тюрем, лагерей, ссылок, отсиженных ни за что - позади.

Читатель закрывает книгу с чувством облегчения. Впрочем, нет. Голову сверлит мысль: до чего же большевики любили и умели у одних вовсе отнимать жизнь, у других - обращать ее в пытку.

Интересно, читали ли книгу Волкова сивалдаи-кандыбы из Государственной думы, которым так дорого "славное прошлое"?