Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 19(304) 18 сентября 2002 г.

Грета ИОНКИС (Германия)

Моему мужу Исааку Ольшанскому,
еврею по рождению и по духу, посвящаю

Гёте и евреи

Гёте

В кабинете Веймарского дома Гёте стояла небольшая бронзовая копия "Моисея" Микеланджело. Человеку свойственно желание иметь в поле зрения лишь то, что, как теперь принято говорить, вызывает у него положительные эмоции. Следовательно, Моисей находился тут не случайно. Образ Моисея был близок Гёте и как поэту, и как министру двора. Моисей восхищал его как герой, как избавитель своего народа, сумевший вывести его из рабства и привести к Богу. Занимаясь в течение многих лет государственной деятельностью, Гёте свою задачу понимал как устроительную, воспитательную, образовательную. Он заботился о духовном воспитании своих сограждан и всего человечества. Моисей, в известной мере, был для него образцом.

Секретарь Эккерман, находившийся при великом старце почти безотлучно, вспоминает в своей книге "Разговоры с Гёте" беседу по поводу этой скульптуры. Ему казалось, что руки Моисея непропорционально велики. На это Гёте очень живо ответил: "А две тяжелые скрижали с десятью заповедями, вы думаете, безделица поднять этакую махину? И ещё не забывайте, что Моисей командовал целой армией евреев, которую он должен был держать в узде, ну как ему было обойтись обыкновенными руками?!"

Если читать между строк, - а мы обучены этому искусству волею обстоятельств, - то не трудно понять, что евреи в глазах Гёте представали как народ беспокойный, своенравный, жестоковыйный. Чтобы управлять таким народом, нужна твёрдая рука.

Тот же Эккерман вспоминает, как в доме Гёте обсуждали оперу Россини "Моисей". Одни гости хвалили музыку и порицали либретто, другим не нравилась музыка. Гёте считал, что начало оперы Россини и впрямь нелепо: как только открывается занавес, зрители видят толпу молящихся. По его мнению, это неестественно, т.к. сцена - не место для молитвы. "Я бы сделал для вас совсем другого "Моисея", да и либретто начал бы по-другому. Прежде всего, я бы показал тяжкий подъяремный труд детей Израиля и то, как они страждут от тирании египетских надсмотрщиков, дабы нагляднее стал подвиг Моисея, сумевшего освободить свой народ от позорного ига".

И Гёте, к восторженному изумлению гостей, восхищенных потоком его мыслей, неисчерпаемым богатством фантазии, с необыкновенной живостью продолжал сочинять оперу - сцену за сценой, акт за актом остроумно, со всей полнотой жизни и в строгом соответствии с исторической правдой. Этот вечер запомнился не только Эккерману.

Интерес к еврейству, а точнее к еврейской истории, у Гёте пробудился очень рано. Он развился из постоянного чтения Библии. Родители поэта были лютеранами. Библия была в доме настольной книгой. Объемистые отрывки из Пятикнижия мальчик знал наизусть. Его отец, советник права, уважаемый человек во Франкфурте, очень этим гордился. Библия оказалась для Гёте неиссякаемым кладезем поэтических образов и сюжетов. В детстве и отрочестве он сочинил драму "Иезавель", трагедию "Вальтасар", эпическую поэму в прозе "Иосиф и его братья", поэму о Самсоне. Собираясь на учебу в Лейпциг, он сжёг часть написанного, а вернувшись из Лейпцига, перед отъездом в Страсбург уничтожил остальное. Но всё же некоторые школьные тетрадки уцелели.

Знакомство Гёте с еврейством не было сугубо книжным. Во Франкфурте-на-Майне, где он родился в 1749 году и рос до 1765 года, существовал еврейский квартал, называемый Еврейским закоулком. По свидетельству Гёте, он "состоял едва ли не из одной улицы, втиснутой, как в клетку, в малое пространство меж городской стеной и оврагом". Теснота, грязь, давка производили тягостное впечатление на тех, кто решался в него заглянуть. В таком виде гетто просуществовало до 1811 года, когда евреям было разрешено его покинуть. В своей автобиографической книге "Поэзия и правда" Гёте признается, что Еврейский закоулок, в силу своей таинственности, и пугал, и притягивал его мальчишечье воображение. "При этом в юном воображении проносились старые сказки о жестокости евреев к христианским детям, отвратительные картины каковой были запечатлены на страницах Готфридовой хроники. И хотя в новейшее время мнение о евреях изменилось к лучшему, картину, клеймившую их стыдом и позором, все еще можно было разглядеть на стене Мостовой башни, и она тем более оскорбляла достоинство этого народа, что была заказана в свое время не каким-нибудь частным лицом, а общественным учреждением". О чём это говорит Гёте? Что за Готфридова хроника, что за картина, которая запала в его детскую память?

Речь идет о картине "Поношение евреев", которая красовалась на башне моста вплоть до 1811 года, т.е. до тех пор, когда мост не был разрушен. Её сюжет и образы были заимствованы из средневековой Готфридовой хроники, на которой воспитывалась франкфуртская элита, к которой семья Гёте, несомненно, принадлежала. Гравированную копию этой картины можно встретить и сегодня. На ней изображен убитый христианский младенец, якобы невинная жертва еврейского культа, за что преступники и терпят позор и поношение. Обвинение-навет в том, что евреи убивают христианских младенцев и их кровь подмешивают в мацу, о котором упоминает Гёте, преследовало евреев на протяжении многих веков, являясь причиной или поводом для гонений на них, для погромов и убийств. Часто погромы устраивались именно перед Песахом или во время праздника.

Мне довелось побывать в Фульде, где в далёком 1231 году состоялся первый процесс по обвинению евреев в использовании крови христианского младенца в ритуальных целях. Сейчас Фульда, этот форпост католицизма в Германии, известна как город барокко. Разумеется, и сегодня главный Собор, где покоятся мощи св. Бонифация - место паломничества всех римских пап - святыня католиков. Однако в облике города, в лицах его мирных жителей ничто не напоминает о жутких драмах, которые разыгрывались здесь в средние века. Между тем, суд 1231 года приговорил к смерти не только подозреваемого в убийстве, но всю еврейскую общину, а насчитывала она 34 человека. И хотя кайзер Фридрих Штауфен полгода спустя снял это обвинение с евреев Германии, стоило через два столетия случиться эпидемии чумы, как вновь в этом бедствии обвинили евреев, и началось их поголовное истребление. Идут столетия, сменяя друг друга, а обвинение, как шлейф, тащится за народом.

Зрелый Гёте (вышеприведённые строки относятся к 1811 году) однозначно осуждает подобные обвинения, но, будучи ребенком, он разделял предрассудки своих единоверцев, верил этим сказкам и опасался заглядывать в квартал. Вернемся, однако, к его воспоминаниям. Гёте пишет: "И всё же евреи оставались избранным народом Божиим и, невзирая ни на что, жили среди нас олицетворённым напоминанием о древнейших временах. Вдобавок они были люди энергичные, обходительные, а самое упорство, с каким они придерживались своих обычаев, невольно вызывало уважение. Девушки их были хороши собой и охотно терпели, когда христианский юноша, встретившись с ними в субботу на Рыбацком поле, оказывал им знаки внимания. Поэтому-то меня и разбирало любопытство поближе узнать их обряды. Я не мог успокоиться, покуда не побывал несколько раз в еврейской школе (синагоге - Г.И.), не увидел собственными глазами их свадьбы и обряд обрезания, не составил себе представление о празднике кущей. Повсюду меня встречали приветливо, радушно потчевали и просили приходить ещё..." Можно добавить, что дядя Гёте по материнской линии был связан по роду своей деятельности со многими евреями-коммерсантами, очевидно, именно он устроил эти посещения.

Под впечатлением праздника Суккот маленький Гёте делает зарисовку, которая сохранилась. Он хочет удержать в рисунке внешние приметы ритуала, связанного с праздником Кущей (шалаш - сукка, его необычное убранство: ковры, подвешенные ветки с плодами нового урожая, побеги пальмовых листьев и сами евреи в талесах, со своеобразными "букетами" в руках из четырёх только им ведомых растений, совершающие определенную серию движений во время молитвы).

Не подлежит сомнению, что в случае с юным Гёте мы сталкиваемся не просто с мальчишеским любопытством, а с глубоким, осознанным интересом, поразительным в столь нежном возрасте. И то, что он, несмотря на свои страхи и предрассудки, отправляется в квартал париев (а евреи в ту пору считались париями), вступает с ними в контакт, говорит в пользу мальчика.

Ему не было и десяти лет, когда он придумал игру, помогающую превратить скучные занятия по иностранным языкам в увлекательную забаву. Он решил писать роман, в котором шестеро братьев, рассеянных по свету, обменивались бы письмами и сообщали друг другу о своей жизни и новых впечатлениях. Старший брат рассказывает о своих странствиях на хорошем немецком языке. Другой, изучающий богословие, прекрасно пишет на латыни. Третий, служащий по торговой части, пользуется английским. Четвертый, живущий в Марселе, отвечает по-французски. На итальянском пишет брат-музыкант, находящийся в Италии. Все эти языки прилежно изучал маленький Гёте. "Наконец, младший, нахальный желторотый птенец, для которого у меня в запасе уже не было иностранного языка, изъяснялся в письмах на неком немецко-еврейском диалекте, приводя в отчаяние адресатов своими ужасными каракулями", - вспоминает Гёте в автобиографии. "Причудливым немецко-еврейским наречием" маленький Иоганн-Вольфганг называет идиш.

Отец одобряет склонность сына к полиглотству. Для обучения мальчика идишу нанят сержант военного арсенала из выкрестов. Пунктуальный доктор права Иоганн Каспар Гёте занёс в книгу расходов сумму гонорара, выплаченного "учителю" - 1 гульден 30 крейцеров. Не густо! Видимо, занятия были непродолжительными и результаты не очень блестящи. Ну, какова цена, таково и качество. Как мы можем судить о том, насколько Гёте продвинулся в идише? Сохранилась и была напечатана после его смерти написанная в детстве "Еврейская проповедь" (Judenpredigt). В основе этой проповеди лежит эсхатологическая легенда о приходе Мессии, который явится после Страшного суда, соберёт еврейский народ и спасёт его, переведёт через Красное море. За Мессией пойдут и неевреи, мост рухнет, но евреи достигнут берега, а остальные утонут. "Еврейская проповедь" была включена в детский роман-игру.

Знакомством с идишем дело не закончилось. "Я вскоре заметил, - пишет Гёте, - что мне недостает знания древнееврейского, без которого невозможно найти правильный подход к современному, пусть испорченному и искаженному еврейскому языку, но все же восходящему к своему древнему праобразу. Посему я тотчас же объявил отцу, что мне нужно изучать древнееврейский, и стал настойчиво домогаться его согласия". Отец договорился с ректором франкфуртской гимназии о ежедневных уроках. Как видите, отношение к ивриту у отца было более почтительное, чем к идишу: иврит - язык Библии. Потому и учитель приглашается уважаемый и знающий.

Рассказ Гёте о сложностях, с которыми он столкнулся при изучении иврита, не лишен юмора. Мальчик легко усвоил алфавит, чтение справа налево не затрудняло, камнем преткновения стали огласовки. "На меня надвинулось целое полчище мелких буквочек и значков, точек и черточек, которые, собственно, должны были изображать гласные... Вдруг некоторые из первых крупных букв, оставаясь на том же месте, утрачивали свое значение во имя того, чтобы маленькие их потомки не стояли здесь понапрасну. То они подавали знак к легчайшему придыханию, к более или менее твердому гортанному звуку, а то вдруг являлись либо подтверждением, либо отрицанием". Каждый, кто начинал учить иврит, поймет муки двенадцатилетнего школяра. Впрочем, ребенку было легче: он привносил элемент игры в свои занятия, он забавлялся тем, что присваивал титулы этим значкам, там были императоры, короли и герцоги. И всё же он добился своего: он прочел на иврите книги Моисея. "Мои старания изучить язык и постигнуть смысл Священного писания свелись к тому, что в моей фантазии ещё живее возникла прекрасная и достославная страна, её окружение, соседи, а также народы и события, на тысячи лет вперед прославившие сей клочок земли".

Для многих, для большинства европейцев эта земля освящена присутствием Христа. Для Гёте она священна как земля Авраама, Исаака, Иакова. И это очень существенно. В "Поэзии и правде" он слагает гимн и этой земле, и еврейским праотцам: "И снова выходит оттуда родоначальник (Авраам - Г.И.), но уже более счастливый, ибо ему удается передать ярко выраженный характер потомству и тем самым навеки создать из него великую нацию, единую, несмотря на все перемены мест и превратности счастья". Если у кого-то возникали сомнения касательно отношения Гёте к евреям, эти строки их рассеют.

Вы скажете: "Древняя история иудеев интересует Гёте больше, нежели современная", и будете правы. Но ведь и его любимая Греция интересует Гёте не в современном обличье, а прежде всего как классическая Греция. Когда Гёте призывает: "Пусть каждый будет греком на свой лад, но пусть все же каждый будет греком", он в качестве образца имеет в виду мудрость Сократа и Платона, нравственное благородство героев Софокла, красоту, сотворённую Фидием и Поликтетом, иначе говоря, Грецию эпохи высокой классики.

В "Фаусте", над которым он работал всю жизнь, можно найти множество образов и реминисценций из Ветхого завета, начиная с Пролога на небесах и кончая финальной сценой смерти Фауста. Ученые насчитали 200 примеров перекличек и совпадений. Особенно явственны реминисценции из Книги Иова, самой любимой библейской книги Гёте. В Прологе у Гёте повторяется беседа Бога с сатаной, которой открывается Книга Иова. Бог в Библии задает сатане вопрос: "Обратил ли ты внимание твое на раба моего Иова?" И у Гёте Бог спрашивает Мефистофеля: "Ты знаешь Фауста? Он мой раб". И дело не только во внешних схождениях, а в глубинной перекличке: человека подвергают испытанию, испытывается его дух. Образ Мефистофеля трактуется в духе Книги Иова, зато в образе Фауста, в его разочарованности (имеется в виду начало трагедии, сцены в кабинете ученого) явственны отголоски книги Экклезиаста, с его лейтмотивом "суеты сует", тщеты человеческих усилий. А вот во второй части "Фауста" в образе главного героя проявляется Моисеево начало. Кстати, одно из исследований, появившееся в 1912 году под эгидой Прусской королевской академии, книга Бурдаха Конрада так и называется "Фауст и Моисей". Можно отыскать и другие реминисценции в "Фаусте": из "Песни песней", из истории коварной Иезавели и т.д.

В юношескую пьесу-фарс "Ярмарка в Плундерсвейлерне" (1773) Гёте включил библейскую историю Эсфири (Эстер) из Танаха. Эта история в свое время вдохновила Расина и Ганса Сакса, чьи произведения Гёте были известны. Судя по "ломанному стиху", он явно пародирует "Комедию царицы Эстер" Сакса, но не исключено, что обращение к этой волнующей странице еврейской истории связано с посещением Judengasse во время праздника Пурим, где он видел традиционные пуримшпили по мотивам Книги Эстер. История Эстер у Гёте получает комическую интерпретацию, подана не в серьезном, а в бурлескном ключе. Детские впечатления помогли ему с блеском сыграть роли Амана и Мордехая, когда это "маскарадное действо" было поставлено пятью годами позже при веймарском дворе.

Среди "Набросков и фрагментов", созданных между 1816 и 1819 гг., сохранилось два эскиза гётевского плана восстановления Храма Соломонова. Они отражают его юношеское увлечение архитектурой и одновременно свидетельствуют о глубине его интереса к еврейской истории. Кстати, там же находим план задуманной книги по истории еврейского народа, который демонстрирует не только знание предмета, но и широту подхода к нему. Среди набросков имеется незавершенная Кантата, которую Гёте писал по случаю 300-летия начала Реформации. Первая часть этой кантаты основана на Ветхом завете и являет собой поэтические картины разных этапов развития еврейского народа, начиная с Синайского откровения. Композитор Цельтер, близкий друг Гёте, был в восторге от первой части Кантаты и намеревался положить её на музыку, но Гёте так и не написал второй части, замысел которой был связан с Новым заветом. Темой кантаты являлись вера и неверие, и торжество последнего. Эта тема очень занимала и волновала Гёте с молодости. Противники часто обвиняли Гёте чуть ли не в атеизме.

Гёте не был атеистом, но он не был и христианином в прямом смысле этого слова. Он был пантеистом. Бог, по его мысли, - это Природа. Свое собственное религиозно-философское представление о мире Гёте начал составлять в 19 лет, вернувшись из Лейпцига. Ответы на свои духовные запросы юный Гёте нашёл у еврейского мыслителя Баруха Спинозы, авторитет которого он признавал до глубокой старости.

Влияние Спинозы на Гёте - это предмет особого разговора. Здесь лишь уместно отметить, что многие мысли Спинозы имели для Гёте неотразимую привлекательность, но самая главная - идентификация Бога с Природой. Бог - это всеобщая сущность, это всеобщая основа существующего. Гёте привлекала спокойная и строгая аргументация Спинозы. Ему казалось необычайно достойной и простая жизнь философа, который, будучи отлучен от общины как еретик, зарабатывал себе на жизнь шлифовкой стёкол. "Все наши новейшие философы, быть может, не отдавая себе в том отчета, смотрят сквозь очки, отшлифованные Барухом Спинозой". Это слова Генриха Гейне. Знай их Гёте, глядишь, благосклоннее бы отнёсся к молодому автору "Книги песен"...

Особого внимания заслуживают личные контакты Гёте с евреями. Они характеризуют не только его отношение к сынам Израиля, но позволяют лучше представить положение в обществе евреев - современников Гёте в период Хаскалы, в условиях начавшейся эмансипации.

Вернувшись во Франкфурт из Страсбурга по окончании университета, в день своего двадцатидвухлетия Гёте подаёт прошение с просьбой принять его в коллегию адвокатов. Почти четыре года будет он заниматься адвокатской практикой. Гёте провёл 28 процессов, в семи из них он защищал евреев. Сохранились документы, и исследователи раскопали их, изучили, описали. Интересующихся отсылаю к книге: Mark Waldman. Goethe and the Jews. A Challenge to Hitlerism, в которой этому аспекту деятельности Гёте посвящена целая глава. Эту книгу, изданную в Нью-Йорке, я отыскала в городской библиотеке Кёльна, располагающей большим отделом "Иудаика". На форзаце сохранилась дарственная надпись автора: "Господину Иозефу Шлоссбергу, гуманитарию, борцу за совершенствование пролетариев физического и умственного труда". Книга была подарена соплеменнику сразу после выхода, т.е. в 1934 году. Как сложилась судьба владельца книги? В Кёльне, который, по свидетельству Теодора Герцля, был "главным плацдармом немецкого сионизма", до прихода нацистов существовала большая община - 15000 человек. Многие из них были уважаемыми бюргерами, достойными людьми, большинство оказалось обречено. Уцелел ли гуманитарий Шлоссберг или прошел "крутым маршрутом" вместе с одиннадцатью тысячами кёльнских евреев? Лагерь в Дойце - Терезиенштадт - Освенцим - таковы его этапы. Последний транспорт ушёл из Кёльна первого октября 1944 года. Всего их было 23. Книги горели вместе с хозяевами, но эта уцелела.

Мозес Мендельсон

Во времена Гёте мысль о возможности Холокоста никому бы не пришла в голову. Напротив, это было время Хаскалы, еврейского Просвещения, движения, сущность которого заключалась в стремлении немецких евреев интегрироваться в общество. Отцом и идейным вдохновителем Хаскалы был Мозес Мендельсон, философ-просветитель XVIII века. Гёте были известны его сочинения, в частности, труд "Федон, или Три диалога о бессмертии души", написанный по образцу платоновских диалогов. В письме к Якоби он называет Мендельсона "еврейским Сократом". И это - высокая оценка. Им не довелось встретиться, но Гёте общался с его сыном, Авраамом Мендельсоном, а внук философа, маленький Феликс Мендельсон, будущий композитор, музыкант, нашел в доме Гёте радушный приём. Гёте обожал мальчугана. Слово "обожал" очень точное, он видел в нём искру Божью, божественное присутствие в его даровании. Да и всё Веймарское общество, которому он представил этого вундеркинда, было в восторге от него. Гёте пророчил мальчику великую славу и не ошибся. Особенно он любил слушать Моцарта и Бетховена в его исполнении. Он просил мать мальчика присылать его к нему почаще. Они переписывались, маленький Феликс писал стихи и песни, и Гёте публиковал их в еженедельнике своей невестки.

Часто спрашивают, выражал бы Гёте столь пылко свои чувства, если бы мальчик оставался некрещеным? Трудно сказать. Крещение было пропуском для еврея в высшее общество, а Мендельсоны (сын и внук философа) принадлежали к высшим кругам, сравнявшись с аристократией. Но и после крещения сами Мендельсоны продолжали себя считать евреями, да и в глазах окружающих они ими оставались. Гейне, который тоже перешёл в христианство, заметил: "Когда я был евреем, христиане меня ненавидели, теперь ненавидят и те, и другие". Известный пианист Антон Рубинштейн сказал ещё более точно: "Евреи называют меня христианином, христиане - евреем, немцы - русским, русские - немцем". Такова участь ассимилированных.

Мы привыкли к принудительной ассимиляции. В царской России еврейских мальчиков-рекрутов и кантонистов крестили фактически насильственно. Родителей -евреев кое-где обязывали отдавать детей в светские церковно-приходские школы. Мой муж, уроженец Бессарабии, таковую закончил в 1938 году, а моя бабушка - ещё в прошлом веке. Известно, что в СССР иврит, начиная с 1930-х годов, был под запретом как язык сионистов. Еврейские школы и техникумы были закрыты даже в Биробиджане, столице искусственно созданной ЕАО. Посещение синагоги, как впрочем и церкви, могло иметь печальные последствия для карьеры. Между тем, нельзя сказать, что в Германии ассимиляция евреев проходила под давлением сверху. Власть имущие не спешили раскрыть объятья для обращенных евреев. Хотя крещение, согласно неписанному закону, было пропуском в общество, известна реплика прусского кайзера Фридриха на этот счёт: "Они думают, что веру можно перелицевать, как пальто". Немцы в ХIХ веке не настаивали на ассимиляции евреев, к ней стремились сами евреи Германии.

Гёте общался в основном с евреями ассимилированными. Среди ярых поклонниц его таланта были Рашель Левин, жена дипломата и известного литературного критика Фарнхагена фон Энзе, и её подруга Дженни фон Паппенхайм. В берлинском салоне Рашель царил настоящий культ Гёте. В её салоне встречались представители знати, писатели, журналисты. Говорили, что она сделала невозможное - благодаря царившим в салоне толерантности и человеколюбию была пробита брешь в барьере вековых антиеврейских предрассудков. Гёте высоко отзывался о личных качествах и способностях молодой женщины.

Он был также близко знаком с дочерью Мозеса Мендельсона, Доротеей. Она рано вышла замуж за берлинского купца Симона Фейта, с братом которого Гёте водил знакомство. В 1798 году Доротея оставила мужа и детей, влюбившись во Фридриха фон Шлегеля, одного из основоположников немецкого романтизма, который был младше её на 9 лет. Поскольку она не хотела менять веру при жизни матери, Доротея некоторое время жила со Шлегелем в свободном союзе, пока в 1803 году она не приняла протестантство, и он не женился на ней. Через некоторое время она вместе с мужем перешла в католичество, так что блудная дочь Мозеса Мендельсона дважды меняла веру. Доротея поначалу была почитательницей Гёте, но после крещения стала высказываться против его религиозного свободомыслия, а, оказавшись в гуще романтических исканий, она и вовсе превратилась в идейную противницу веймарского классициста, активно выступала против его "язычества". Несомненно, это была незаурядная личность. За её пассионарность и острый язык Шиллер назвал её Мефистофелем в юбке.

До конца своих дней были в дружбе с Гёте сёстры Марианна и Сарра Майер, дочери богатого берлинского коммерсанта-еврея. Гёте познакомился с Марианной в 1795 году в Карлсбаде, ещё до её перехода в христианство, и был поражен её красотой и блестящим интеллектом. Он признался Шиллеру, что влюбился. У неё было много претендентов, помимо Гёте. Она согласилась на морганатический брак с принцем Анри XIII и приняла фамилию фон Эйбенберг. Её сестра Сарра вышла за лифляндского барона фон Гроттхуса. Марианна блистала в аристократических кругах Берлина и Вены, она неоднократно встречалась с Гёте в Веймаре, о чём он вновь писал Шиллеру, выражая сожаление по поводу того, что она не появилась несколькими годами ранее. Она была слаба здоровьем, и Гёте часто справлялся о ее состоянии у Каролины фон Гумбольт. Узнав о её смерти, Гёте написал Сарре: "Вы знаете о моей любви и расположении к вашей незабвенной сестре".

Дружеские отношения связывали Гёте не только с представительницами слабого пола. Он проявил глубокий интерес к молодому художнику Морицу Оппенгейму, уроженцу франкфуртского гетто. Гёте ему покровительствовал: устроил выставку его работ в своем доме, добился от Карла-Августа профессорского титула для своего протеже. Иллюстрации молодого Оппенгейма к его "Герману и Доротее", пожалуй, самой немецкой вещи Гёте, так восхитили Олимпийца, что он долго говорил о немецком духе этих графических работ. А между тем, Оппенгейм прославился не только как иллюстратор (он писал больше на библейские темы), как портретист (известен его портрет молодого Гейне; больше всех пользовалась его услугами семья Ротшильдов, Оппенгейма даже называли "художником Ротшильда и Ротшильдом среди художников"), но он создал массу картин из еврейской жизни жанрового характера. Оппенгейм не скрывал своего еврейства, в одном из писем он упоминает, что графиня, в доме которой он оказался гостем, внимательно следит за тем, чтобы ему подавали кошерное. Эти детали помогают почувствовать, насколько далеко простиралась в ХIХ веке религиозная терпимость в культурных немецких кругах.

Шиллер

Свыше 20 лет состоял Гёте в переписке с Давидом Фридлендером, учеником Мозеса Мендельсона. Их связывали интересы коллекционеров. Фридлендер был нумизматом высшего класса, Гёте интересовался старыми монетами, кроме того, оба коллекционирова ли медали и обменивались ими. Но они обсуждали и такие темы, как качество лютеровского перевода Библии, смысл образа Мефистофеля и др. Оба дружили с музыкантом Цельтером, он часто был посредником между ними.

Более близкими были отношения Гёте с профессором Маркусом Герцем, выдающимся врачом и известным философом, работавшим в берлинском университете. Герц был дружен с Кантом и придерживался его взглядов. Используя игру слов (Herz по-немецки означает "сердце"), Гёте часто называл его: "Наше сердце". Корреспонденткой Гёте была и жена Маркуса Герца, Генриетта, женщина незаурядного ума и необыкновенной красоты. Она превратила свой берлинский дом в салон, который посещали крупнейшие ученые и писатели, в их числе - Мозес Мендельсон, Шиллер, Жан-Поль Рихтер, скульптор Шадов. Это в её салоне Доротея Мендельсон -Фейт встретила Шлегеля, а Рашель Левин - Варнхагена фон Энзе. Генриетта Герц преподавала иврит самому Александру фон Гумбольту и переписывалась с ним на этом языке.

Ещё один кантианец вызвал интерес и симпатию Гёте. Речь идет о Соломоне Маймоне, выросшем в ортодоксальной литовско-еврейской семье. Жизнь и личность Соломона Маймона настолько необычны и интересны, что заслуживают специального разговора. В его жизни было много неожиданных поворотов, трудностей, испытаний, а длилась она всего 46 лет (он умер в 1800 г.). Систематического образования Маймон не получил, но был гениальным самоучкой, проявив незаурядные способности в таких различных областях, как медицина и математика. Ему было уже за 30, когда он прочитал "Критику чистого разума" Канта. Маймон подметил слабые стороны его учения, что впоследствии сделал и Фихте. Маркус Герц, который ввёл Маймона в свой дом и оказывал ему покровительство, послал рукопись книги Маймона Канту, с которым Герца связывали дружеские отношения. Кант, прочитав рукопись книги "Попытка подхода к трансцедентальной философии", заметил, что Маймон - единственный, кто ухватил идею его философии. Но когда книга Маймона вышла из печати, Кант всё же почувствовал себя задетым. Через два года Соломон Маймон выпустил свою большую автобиографию, которая возбудила громадный интерес в немецком читающем обществе и которую сравнивали с "Исповедью" Руссо. Гёте серьёзно подумывал пригласить в Веймар бедствующего философа, но Маймон вскоре нашёл другого мецената. Шиллер, между тем, пригласил Маймона сотрудничать в альманахе "Оры", который он выпускал вместе с Гёте, и тот откликнулся на приглашение. Маймона высоко ценили Фихте и Шеллинг.

Среди молодых, подающих надежды музыкантов Гёте выделил композитора и музыкального критика Фердинанда Хиллера, который был близким другом Феликса Мендельсона-Бартольди. Свою первую композицию для оркестра Хиллер опубликовал в 15 лет, а концертировал - с десяти. Гёте посвятил ему в 1827 году короткое стихотворение.

Другое молодое еврейское дарование, кому Гёте оказал внимание, - поэт и драматург Михаэль Бер, родной брат выдающегося музыканта Джакомо Мейербера (настоящие имя и фамилия - Якоб Либман Бер). В свои 19 лет Михаэль поставил в Берлине свою первую трагедию "Клитемнестра" (на античный сюжет). Гёте отозвался на это событие записью в дневнике. Через четыре года новая трагедия Бера из еврейской жизни "Пария" была поставлена в Берлине. Она побудила Гёте написать эссе "Три парии". Михаэль Бер прибыл в Веймар для личного знакомства с Гёте, его пьеса была поставлена в 1824 году в Веймарском театре. Гёте написал короткое предисловие к ней, в котором он отстаивает права евреев, хотя и указывает на обобщенный символический образ "парии". По мнению Гёте, это символ всех угнетенных и презираемых, униженных и оскорбленных , независимо от национальности. Творческая жизнь Бера рано оборвалась, ему было отпущено судьбой всего 33 года.

Что касается Джакомо Мейербера, то Гёте, не будучи лично знакомым, восхищался его музыкальным гением, хорошо знал его оперу "Роберт-Дьявол". И Эккерман вспоминает, что когда Гёте, работая над второй частью "Фауста", решил опубликовать отрывок из неё, посвященный Елене, он заговорил о своём желании увидеть трагедию на подмостках. "Если бы только музыку написал действительно большой композитор! Такой, как Мейербер, который столь долго прожил в Италии, что его немецкая сущность смешалась с сущностью итальянской". Заслуживает внимания не только сам выбор Гёте, но то, что он говорит о немецкой сущности, или немецком духе еврея, нимало не смущаясь и не ставя под сомнение такую возможность. Точно так же он оценивал и художника Морица Оппенгейма.

Перечень еврейских имён вокруг Гёте можно продолжать. Только одна история знакомства Гёте и Гейне вполне могла бы стать предметом специального исследования.

Разговор об отношении Гёте к народу Моисея будет неполным, если умолчать о его негативных высказываниях, касающихся еврейства. В них явственно проступают непреодолённые им предрассудки времени и среды, из которой он вышел.

Гёте не прибегает к оскорбительным характеристикам, его упрёки делаются словно бы невзначай. Так это выглядит и в "Фаусте". Когда мать Маргариты увидела у дочери сундучок с драгоценностями, которые ей подсунул Мефистофель, она решила пожертвовать эти ценности "заступнице небесной", т.е. церкви. Капеллан охотно принял дар, сопроводив поступок прихожанки такими словами:

Вы приняли разумное решенье,
Мир вашей добродетельной душе:
Кто жадность победил, тот в барыше.
А церковь при своем пищеваренье
Глотает государства, города
И области без всякого вреда,
Нечисто или чисто то, что дарят,
Она ваш дар прекрасно переварит.

Фауст при этом бросает реплику:

Как и всеядец ростовщик-еврей
И главный королевский казначей.

Во второй части "Фауста" казначей жалуется императору на пустую казну и замечает: "А я ростовщику-жиду/ Так много задолжал в году,/ Что по своей бюджетной смете/ Концов с концами не сведу". Пастернак при переводе опустил такую деталь: казначей сетует на то, что пока еврей не продаст им свиного сала, придется корочкой сухой питаться. Известно, что евреи не только не употребляли свинину в пищу, но Закон не разрешал им даже торговать свининой. Евреев-свиноторговцев во времена Гёте не существовало в природе. Были евреи, торговавшие лошадьми, скототорговцы. Трансформация Гёте сродни свиному уху, которым гоголевские персонажи дразнят старого еврея.

Среди разговоров, записанных Эккерманом, был и разговор, касающийся происхождения человека. На Арарате вроде бы нашли окаменевший кусок Ноева ковчега, речь пошла о разных расах, населяющих землю, и возник спор, могли ли они все произойти от Адама и Евы. Гёте считал, что нельзя слепо следовать Священному писанию и напирал на то, что природа сильна своим многообразием. Согласно его мнению, от Адама и Евы пошел избранный Богом народ, то есть евреи. Все прочие имели других прародителей. "Думается, наши уважаемые гости будут согласны с тем, что мы во многих отношениях отличаемся от подлинных детей Адама и что они, хотя бы в денежных делах, значительно нас перегнали", - двусмысленно заметил Гёте под смех публики.

Во время путешествия в Швейцарию Гёте остановился в Хайльбронне, о жителях которого отозвался высоко как о людях вежливых, демонстрирующих доброту, естественность, спокойствие, гражданские добродетели и коротко добавил: "Евреев здесь не терпят". Он никак не прокомментировал этот факт. Однако уже то, что нетерпимость, нетолерантность хайльброннцев к евреям не помешала Гёте их лестно характеризовать, говорит не в его пользу.

Эмансипация евреев, которую очень затормозило поражение Наполеона и решения Венского Конгресса, медленно, но продолжалась. Известные свободы получили и евреи Веймара. В 1823 году был издан закон, разрешающий смешанные браки между евреями и христианами. Гёте отнёсся к нему резко негативно.

Судьба современного еврейства находилась на периферии интересов Гёте. Он не сражался за равноправие евреев, как это делал Лессинг, которого Гёте чтил. Но при этом трудно назвать другого нееврея этой эпохи, кто демонстрировал бы столь глубокий интерес к еврейской истории, кто испытал бы столь значительное влияние еврейской мысли, кто имел бы столь разнообразные личные контакты с евреями.

Показательно его отношение к "Натану Мудрому", ставшему лебединой песнью Лессинга. Сам автор не верил, что Германия готова принять его "Натана". В предисловии он написал: "Я не вижу ни одного места в Германии, где эта пьеса может быть поставлена сегодня. Удача и хорошее будущее ожидает то место, где она будет впервые поставлена". Гёте, который способствовал Шиллеру в постановке пьесы в Веймарском театре в 1801 году, заметил: "Конечно, Лессинг имел в виду этическую и религиозную респектабельность города, который пойдет на этот шаг. Мы счастливы, что наш театр смог поставить эту пьесу, это повышает к нему уважение".

В 1805 году Гёте ездил на спектакль по "Натану" в Лаухштедт. В 1815 году он вновь вернулся к этой работе. Его слова по поводу "Натана" сегодня, после катастрофы европейского еврейства, приобретают особый смысл. Вот они: "Пусть эта хорошо известная история напоминает немецкой публике во все времена о необходимости не просто взирать на неё, но прислушаться к ней и постичь её. Пусть божественное чувство терпимости и снисхождения, выраженное в ней, останется священным и дорогим для нации".

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 19(304) 18 сентября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]