Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 19(304) 18 сентября 2002 г.

Евгения ФРОЛОВА (Санкт-Петербург)

Рассказы

"ПОХОРОНИ МЕНЯ НАД ДЖАНГУЛАЕМ..."

Евгения Исаевна Фролова родилась в феврале 1927 г. в Одессе. С 1933 г. жила в Москве, затем - в Ленинграде. В годы войны была эвакуирована с детским домом на Урал. В 1951 г. закончила отделение журналистики филологического факультета ЛГУ. Вместе с мужем В.Г. Фроловым работала как журналист в Иркутске и в Великих Луках, затем - в Ленинграде (Петербурге) - в газетах и на радио. Публиковалась в журналах. Автор исторического романа "Вечная кара" (в соавторстве с Вадимом Фроловым). Недавно закончена вторая книга романа. 

Почему, ну почему мы стали к нему относиться серьезно только теперь, когда его не стало? Вопрос банальнейший из банальных, вечный, как жизнь и как смерть, и горький, как осознание того, что уже ничего не изменить и не исправить.

А относились мы к нему совсем несерьезно, с легкой иронией старших по возрасту и, как мы считали, более умных, более поднаторевших в разных жизненных ситуациях. Только он не хотел быть "поднаторевшим". Он был молод и прямодушен, и думал о мире так, как ему хотелось, а не так, как это было принято в умудренном опытом обществе, где ему довелось жить и, далее по трафарету - учиться и работать. По нашему разумению - он жил, учился и работал как-то наперекосяк.

Чтобы что-то понять, надо начать с начала, несмотря на то, что начато всё - с конца.

...Площадка между низко подстриженным кустарником и газонами у Инженерного замка. Белым июньским вечером среди уже сбившихся в некое сообщество собачников появился новенький - рыжеватый, голубоглазый и самоуверенный с прекрасным доберманом на пижонском витом поводке. Доберман был миролюбив, а юноша очень разговорчив.

Сперва мы долго трепались про кино. Хозяин добермана старательно "производил впечатление": то ли начинающий киноартист, то ли будущий кинорежиссер, а может даже и киновед. Тут мы за его спиной слегка посмеялись некоторой игре слов: "киновед" - это почти кинолог, то есть специалист по собакам.

Прекрасного добермана звали экзотично - Монфис. И поэтому Миша, его хозяин, стал именоваться не под своей фамилией, которую мы, кстати, узнали лет этак через пять, а по собачьей кличке - "Миша Монфисов". Так уж было у нас заведено. Хозяин грозного кавказца Кондора звался Слава "Кондоров", был Юра "Сократов" - владелец умнейшей овчарки, была Оля "Вуллина" - по имени своего черного терьера Вулли. Мы с мужем, соответственно солидному возрасту, назывались более почтительно: хозяева Грея, или даже по имени и отчеству.

Так вот, голубоглазый юноша с доберманом Монфисом привлек наше внимание главным образом тем, что был речист, и речист интересно. Видимо, в армии, откуда он недавно демобилизовался, молчал слишком много и долго, и теперь не мог наговориться. Слова лились ручьем. О чем угодно. О Христе, об идеалах, о книгах, о политике, об искусстве... Однажды он признался, правда не при всех, а только нам, что пишет.

- Что именно пишешь? - естественно спросил Вадим.

Видимо, Миша услышал от кого-то о том, что хозяин эрдельтеррьера по имени Грей - писатель.

- Так... рассказы, - неуверенно сказал хозяин Монфиса.

- Ну, принеси, почитаю, - милостиво предложил Вадим.

Однако, Миша исчез с нашего горизонта надолго, месяца на три. Наконец, мы встретили его на Петропавловке. Летом оттуда собачников гоняли, но мы встретились уже глубокой осенью. Наш эрдель приветствовал Монфиса сдержанным шевелением коротышки-хвоста. Монфис тоже чем-то там ответил вполне дружелюбно. Вадим осторожно молчал по поводу некогда упомянутых "рассказов", но при третьей или четвертой встрече все же напомнил. Миша очень обрадовался.

- Когда я могу к вам зайти? - очень воспитанно поинтересовался он.

Мы дали ему адрес и условились о встрече.

То, что он принес, не лезло ни в какие ворота. А Мишка был чертовки самолюбив и очень, по-детски, уязвим. Однако жаждал правды. Поэтому Вадим, хоть и разложил его на все корки, но со всем возможным доброжелательством.

Миша с Монфисом пропали почти на полгода.

Потом мы опять стали встречаться, но ни о рассказах, ни о каком его литературном творчестве вообще, речь не заходила. Чем он занимался? К чему стремился? - у нас не было привычки расспрашивать. Где-то на Урале у него были родители, вполне обеспеченные люди, готовые присылать ему деньги, чтобы он, поступив в вуз, спокойно учился. Но от их помощи Михаил гордо отказался, приняв в дар от предков только рояль, который занимал две трети его казенной, крохотной квартирки. До армии он закончил музыкальное училище, а сейчас работал дворником где-то недалеко от нас, на короткой улице между Литейным проспектом и мостом, ведущим к цирку.

Жил он совершенно по-спартански и охотно проповедовал этот свой, как он выражался "modus vivendi"... Всегда подтянутый, до блеска чистый, здоровый и свежий, он позволял себе одну лишь слабость - курил. Читал он много и знал чертову уйму всего, но было такое ощущение, что в голове у него изрядная каша. В конце концов, после долгих сомнений и метаний, он поступил на философский факультет Университета, что было крайне удивительно. Этот так называемый философский занимался тогда одной "наукой" - бесконечным пережевыванием закостеневших марксистских догм. Что мог там делать Мишка с его прямодушием и нескрываемым инакомыслием?

Судя по всему, он "отталкивался от противного". Являясь к нам раз в два месяца, изливал потоки очень крамольных по тому времени идей и мыслей. И мы, имея за плечами печальный опыт тридцатых и конца сороковых годов, слушали его без особого энтузиазма. Опасались. Была середина 70-х.

- А он случаем не провокатор? - спросила я однажды после одного особо острого разговора о революции и ее последствиях для России.

- Всё может быть, - ответил Вадим. - Только, если провокатор, то какой-то уж очень забавный.

Кроме того, он притаскивал нам в большом количестве разнообразный Самиздат и фотокопии журналов 20-х годов. Так что поговорить и порассуждать было о чем. Конечно, обо всем мы давно знали, и Самиздат не был для нас новинкой. Но беседовать об этом полагалось только с очень близкими людьми. А наше знакомство с "Монфисовым" было все-таки не самым близким.

Между последними курсами университета он женился на тоненькой полупрозрачной девочке, у которой тоже была собака с невероятно изысканным именем, и саму девочку тоже звали как-то изысканно. На Мишку она взирала с немым восхищением, пыталась о нем заботиться, но по натуре своей была склонна к самому беспорядочному существованию.

Потом появилась дочка. Роды были с патологией - у ребенка оказались парализованными ножки. Михаил на какое-то время оставил университет, изучил всё, что можно было изучить о заболевании дочери и - буквально! - поставил ее на ноги. С ранней весны и до поздней осени он жил с ней в Евпатории, работая массажистом в детском санатории. Зимой зарабатывал, где попало: от оформителя витрин с Доме природы до грузчика в молочном магазине. Никогда не жаловался, никогда не брал деньги в долг, никогда не говорил о своих бедах. Мы узнавали об этом из случайно оброненных фраз. Несколько раз мы находили ему работу: частные сеансы массажа.

...Миша уже был в аспирантуре почему-то театрального института, когда ему удалось получить в старом доме на Садовой отдельную квартиру - страшненькую, без горячей воды, с коридором-кухней и окном в стенку. Жил он там один, и обстоятельства получения этой квартиры им старательно замалчивались. И мы, старые идиоты, утвердились в бредовой своей мысли, что он все-таки связан с "органами" - так просто в Ленинграде даже захудалую квартиру не получали.

И вдруг Михаил ошарашил нас тем, что оставляет аспирантуру, так как не может кривить душой перед студентами, которым он преподавал всё ту же "философию", не может врать самому себе и, вообще, не мо-жет...

"Наверное, выгнали", - решили мы: уж очень его в то время, что называется, заносило на поворотах и всё не туда. Это никак не вязалось с нашим представлением о нем, как о сексоте.

Случайно, от общих знакомых мы узнали, что в его жизни появилась "другая женщина". Роковая страсть к особе, которую мы не знали, роковым образом и закончилась. Бросив неперспективного любовника, особа махнула за рубеж. Отнюдь не из идейных или там политических соображений. Думаю, что банальность этой ситуации выбила у Мишки последние иллюзии, если они еще у него оставались.

Однако о дочке, даже в самый разгар своего двухгодичного романа, Михаил продолжал заботиться самоотверженно и нежно. Каждое лето, как и прежде, он возил девочку под Евпаторию. Горный мыс Джангулай, теплые солнечные скалы, утонувшие в голубом пространстве между морем и небом, зеленовато-золотой, острый до сладкой боли воздух, свобода от каменных городских глыб, каменных политических догм и каменного гнета бытовых неурядиц... Мишка был здесь счастлив. Мы видели на слайдах его лицо - раньше мы у него такого лица не видели.

Мише "Монфисову" было 35 лет, когда он умер от лейкемии. Может быть, он мог бы что-то сказать или дать людям, если бы жил в другую эпоху, в другой стране. Мы догадывались о его возможностях, о нестандартности, о своеобразии его ума. Но мы сами - люди своей эпохи, своей страны. И мы не относились к нему серьезно...

Он знал, что умирает, и завещал кремировать его и развеять пепел над Джангулаем, над тем единственным местом, где он был счастлив, потому что чувствовал себя свободным.

Знаем ли мы, старшие, что такое духовная и физическая свобода? Увы! - не знаем. И потому светло и горько завидуем людям, у которых этот талант присутствует естественно, как дыхание. И как дыхание, такие люди нужны нам, если мы не хотим задохнуться в собственном обыденном и тусклом существовании.

ЛИКЕР 1812 ГОДА

Бутылка валялась в сарае. Хозяйка дачи рассталась с ней без печали:

- А, бери. Чего мне с нее?

- И-и-и, Майка, пошто она вам така грязная... Пылишши-то на ей!

Наша няня неизменно обращалась к Майке на "Вы", но полным именем не величала. Мы говорили "Майка" и она так же. Может, думала, что таково ее полное имя - чего только не бывает у образованных...

В то лето мы вместе снимали дачу в Парголово. Мы - это Вадим, который приезжал с работы по вечерам, я с двухгодовалыми Сашкой и Машкой и их няней Анной Федоровной, и Майка с восьмимесячной Галочкой. Ефим все еще торчал в Саранске.

Майка отмывала бутылку весь следующий день, отрываясь только покормить дочку или шугануть Сашку и Машку, в очередной раз вопящих из-за одного на двоих велосипеда.

К вечеру бутылка сверкала. На ней неожиданно проявилась глянцевитая ярко-желто-красная этикетка, почти нетронутая временем и грязью. Толстое темно-зеленое стекло было по горлышку украшено выпуклыми цифрами: 1812.

- Да понимаете ли вы, сколько ей лет, этой бутылке?! - восклицала Майка. - С самого наполеоновского времени...

Приехал Вадим, повертел бутылку и охладил восторги:

- Год выпуска, положим, 1915-ый. Но фирма действительно основана в Париже в 1812 году. Ликер "Какао-шуа"... А пахнет керосином.

Но Майка нежно прижала бутылку к груди и с влагой в прекрасных библейских глазах уверила нас в том, что через неделю она будет благоухать. Мы скептически хихикали.

Этой осенью Вадим получил развод, и мы, наконец, оформили наш незаконный брак. Прямо из ЗАГСа зашли в подвальчик на Невском, чокнулись шампанским и, захватив еще одну бутылку и пару больших шоколадин, отправились на канал Грибоедова, к Майке.

Вот уж смеху-то было, когда мы, перебивая друг друга, рассказывали о том, как нас регистрировали в ЗАГСе, где одновременно надо было оформлять и Сашку-Машку. До этого, согласно "высокоморальному", начала 50-х годов, времени - они были "черточкиными детьми". То есть в их метриках после слова "отец" стоял прочерк. Теперь они должны были обрести родного отца и его фамилию. Через два года после рождения.

В анкетах, которые мы заполняли, была графа: "дети до брака". Вадим честно написал "трое", я - "двое". Девочка-регистратор вскинула на нас треугольные от изумления глаза:

- У вас пятеро детей?! И вы только сейчас регистрируетесь?!...

Мы казались ей воплощением порока. Правда, увидев Сашкины-Машкины метрики, она поняла, что детей всего трое: двое общих и один от первого брака - Валерик, живущий с бывшей женой Вадима. Сашку с Машкой ему пришлось "усыновлять".

Майка пришла в восторг от этой истории. И конечно, вспомнив про близкий день рождения Вадима и еще более близкие октябрьские праздники, заявила, что без торжества нам не обойтись. Мы покорно согласились. Тут-то и появилась на свет Божий темно-зеленая бутылка из-под "Какао-шуа", выпущенного в 1915 году фирмой "1812".

Вадим тут же придумал завлекательную версию. И мы трое - я, он и Майка, поклялись сохранить в глубокой тайне парголовскую предысторию.

Роль "Какао-шуа" с успехом сыграл отечественный ликер "Кофейный". Горлышко мы запечатали сургучом и приложили к нему старую монету царства Польского, хотя одноглавый орел никакого отношения к Франции не имел. Отсюда же - с канала Грибоедова на улицу Маяковского были переправлены малюсенькие тонкостенные рюмочки. Народу на торжество собралось до черта, и пришлось недостающие рюмочки одолжить у соседки Софьи Павловны.

Бутылка была подана к десерту, когда все уже были в некотором подпитии.

Что за чушь там насочинял Вадим! О каком-то старом замке на границе Польши и Германии, куда он якобы попал в конце войны. Чудом уцелевший не то граф, не то даже герцог - он был описан со всей буйной романтической фантазией - всю ночь напролет пил с Вадимом вино, и говорили они о философии древнего мира. В память о приятной встрече граф или даже герцог подарил русскому сержанту старую бутылку из запасов своего деда-француза, наполеоновского солдата. С условием, что русский сержант откроет ее в честь своего счастливого брака.

Ну, ни дать, ни взять - "Алые паруса". Помните? - "Меня выпьет Грей, когда будет в раю..." Для всех нас в то, не столько блаженное, сколько мрачное время, давно не переиздававшийся Грин был этаким золотистым нежным лучиком. Даже литературный кружок, который создала Майка в своей школьной библиотеке, назывался "Алые паруса".

Несмотря на некоторую банальность рассказа, все слушали, затаив дыхание. И так же, затаив дыхание, смаковали ликер. Каждому досталось по два-три глотка.

- Да-а-а...

- Вот это вкус... Аромат.

- Полтораста лет... подумать только!

И тут Майка не выдержала. Зажав ладошкой рот, чтобы не расхохотаться при всех, она выскочила в коридор, столкнувшись в дверях с Анной Федоровной, в руках которой высилась большая стопка тарелок.

Тарелки летели на пол, разбиваясь в мелкие дребезги, Вадим хохотал, как сумасшедший, все кругом кричали: "К счастью! К счастью!..."

Я кричала со всеми вместе, но при этом прикидывала в уме - сколько же соседских тарелок перебили и на какие шиши мы будем их ей покупать.

ЗНАКИ ЛЕВАШОВСКОЙ ПУСТОШИ

Этот памятник недавно установлен в Петербурге на печально известной Левашовской Пустоши - месте захоронения более 4-х тысяч жертв политических репрессий. Среди них - люди разных верований, национальностей, разных возрастов и профессий.

Памятник, который вы видите на снимке, - погибшим евреям.

Кроме него - в центре, среди сосен, выросших на братских могилах, высится православный крест из морёного золотистого дуба. Он стоит на широком плоском валуне. Здесь дважды в год собираются члены правозащитного общества "Мемориал", родственники, дети, а чаще - уже внуки погибших в годы репрессий.

Справа от этого креста - крест католический. И надпись на нем, по-польски и по-русски: "Прощаем, и простите нас". Автор обоих крестов - ныне, к сожалению, покойный, сын политкаторжанина, похороненного там же - в Левашовской Пустоши - Дмитрий Богомолов.

А еще там есть маленький камень с отверстиями, как от пуль. Это памятник Матвею Бернштейну, математику и мужу Лидии Чуковской. Надо сказать, что Лидия Корнеевна почти все гонорары последнего времени отдавала на благоустройство Левашовской Пустоши. Этого беспримерного захоронения жертв большевистского террора.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 19(304) 18 сентября 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]