Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 17(302) 21 августа 2002 г.

Элла КРИЧЕВСКАЯ (Мэриленд)

ЛЕГЕНДА КОКТЕБЛЯ

"... при всей ценности его
литературного наследия...
он был еще интереснее
и ценнее как человек -
Человек с большой буквы,
человек большого стиля"

(искусствовед Э. Голлербах)

Кто побывал на Восточном берегу Крыма, наверняка запомнил одну из главных достопримечательностей этих мест - Дом поэта Максимилиана Александровича Волошина. Дом стоит у самого моря, а море здесь такой яркой синевы, какой не увидишь на всем Крымском побережье. Чашa Коктебельского залива вправлена в мягкие очертания пустынных гор, причудливые пики Карадага, выжженную солнцем полынную степь - дорогие сердцу поэта пейзажи Коктебеля.

М. Волошину было 16 лет, когда его мать Елена Оттобальдовна за небольшие деньги купила участок земли на морском побережье, в 20 километрах от Феодосии, вблизи деревни Коктебель. К тому времени А.М. Кириенко-Волошин, отец поэта, умер, и мать с сыном, поселившись в собственном доме, стали первыми обитателями тогда еще необжитых, совершенно пустынных мест. По линии отца родословная Волошина уходит в Запорожскую Сечь, по материнской линии - в Германию.

В одном из ранних стихотворений он определил для себя главную жизненную задачу, программу действий, от которой никогда не отступал:

"Все видеть, все понять, все знать, все пережить,
Все формы, все цвета вобрать в себя глазами,
Пройти по всей земле горящими ступнями,
Все воспринять и снова воплотить".

За рамками этой программы остались лишь годы учебы в гимназии (сначала в Москве, затем в Феодосии) и два года занятий на юридическом факультете Московского университета. Отсюда такое признание: "Ни гимназии, ни университету я не обязан ни единым знанием, ни единой мыслью. 10 драгоценных лет, начисто вычеркнутых из жизни".

Год 1900, грань столетий, стал переломным в жизни поэта. Случилось так, что в конце летних каникул студента 3-го курса Макса Волошина арестовали за участие в студенческих беспорядках. Под арестом продержали недолго, предложили покинуть Москву и ждать решения по этому делу. Он не стал дожидаться и отправился в Среднюю Азию. До этого успел повидать Европу, был в Италии, Греции, Германии, Франции. В азиатской пустыне, по которой ходил с караваном верблюдов, ему открылся новый мир, другая цивилизация, древний Восток. Здесь, по словам поэта, "настигли" его работы философа В.С. Соловьева "Три разговора" и "Письмо о конце Всемирной Истории", а также Ф. Ницше "По ту сторону добра и зла" и, настигнув, перевернули многие прежние представления. Подобно своим ровесникам А. Блоку и А. Белому он почувствовал дыхание нового времени, понял неизбежность глобальных перемен. Спустя четверть века он написал:

"Каждый рождается дважды. Не я ли
В духе родился на стыке веков?..
Мудрой судьбой закинутый в сердце
Азии, я ли не испытал
В двадцать три года всю гордость изгнанья
В рыжих песках туркестанских пустынь?.."

Дело, связанное с арестом, закончилось для него вполне благополучно, но он решил не возвращаться в университет, серьезно заняться самообразованием, изучать литературу и искусство. Составил план действий - ехать на запад, на много лет, чтобы учиться "художественной форме у Франции, чувству красок - у Парижа, логике - у готических соборов, скептицизму - у Анатоля Франса, прозе - у Флобера, стиху - у Готье и Эредиа".

Через несколько месяцев Волошин уже был в Париже. Одно из первых знакомств - с художницей Е.С. Кругликовой, рассказывавшей о том, как появился в ее мастерской толстый молодой человек с львиной шевелюрой и очень вежливо сообщил, что имеет к ней рекомендации "со всех концов мира". Тогда же он впервые сел за мольберт и с увлечением начал рисовать, обнаружив явные способности. С этого дня они стали друзьями.

Волошин быстро и легко заводил новые знакомства. У него был жгучий интерес к людям, причем самым разным. Он внимательнейшим образом выслушивал собеседника, никогда и никого не осуждал, со всеми был приветлив и доброжелателен. Один из друзей сказал о нем: "Толстый и легкий, как большой резиновый шар, перекатывался он от одного к другому, и все неизменно радовались его приходу".

Он быстро освоился в Париже, знал город не хуже настоящего парижанина, часто появлялся в музеях, театрах, на художественных выставках и обожал придумывать интересные прогулки по городу. В предутренние часы отправлялся с друзьями на Монмартр, к Собору Парижской Богоматери или на Центральный рынок - смотреть восход солнца. Пройдет время, и Волошин скажет, что на земле есть только два места, где он чувствует себя дома. Это Коктебель и Париж.

В разное время написаны 14 стихотворений, вошедшие в цикл "Париж". Вот начало одного из них, датированного 1902 годом:

"Осень... осень... Весь Париж,
Очертанья сизых крыш
Скрылись в дымчатой вуали,
Расплылись в жемчужной дали.

В поредевшей мгле садов
Стелет огненная осень
Перламутровую просинь
Между бронзовых листов".

В парижские годы Волошин так часто повторял: "Это очень интересно!", что у него появилось прозвище "Господин - это очень интересно". Действительно, все в жизни представлялось ему чрезвычайно интересным - разве что, может быть, кроме политики. Он писал статьи о литературе, живописи и театре, и они публиковались в самых известных московских и петербургских журналах. В 1903 году в журнале "Новый путь" был напечатан первый цикл стихотворений. Наездами он бывал в Петербурге и Москве, перезнакомился со всеми известными поэтами-символистами, художниками, артистами. Возвращаясь в Париж, слушал лекции в Сорбонне, Лувре и Высшей русской школе. Учился живописи. Много путешествовал по странам Средиземноморья.

В Париже Волошин встретился с воспитателем Далай-ламы, который возбудил в нем интерес к буддизму. Затем были увлечения оккультизмом, мистикой, католициз мом. Сильнейшее влияние оказали на Волошина работы немецкого философа, основателя антропософии, Рудольфа Штайнера. Поэт даже отправился в Швейцарию строить антропософский храм в Дорнахе, где его и застала Первая мировая война.

Волошин был убежденным пацифистом. Война, как вооруженное насилие, представлялась ему явлением бессмысленным, безумным и преступным. Когда Волошин вернулся в Россию и его призвали на военную службу, он написал военному министру: "Я отказываюсь быть солдатом... Как поэт я не имею права поднимать меч, раз мне дано Слово, и принимать участие в раздоре, раз мой долг - понимание".

Медицинская комиссия освободила его от воинской повинности.

Отвергая насилие и жестокость, Волошин считал недопустимым и для произведения искусства, прежде всего для живописи, с натуралистической точностью воспроизводить ужасные явления жизни. Это подтверждает и "репинская история", наделавшая в свое время много шума.

В начале 1913 года в галерее П.М.Третьякова психически больной А.Балашов изрезал ножом картину И.Е.Репина "Иван Грозный и его сын Иван". Огорченный Репин во всеуслышание обвинил в случившемся художников, принадлежавших к новому направлению в живописи, которые, по его словам, подкупили "дурака" Балашова. Обвинение, повторенное несколько раз, упоминало и конкретных людей, в частности, члена группы "Бубновый валет", художника Д.Д.Бурлюка: "...в содеянном виноваты новые... бурлюки...".

М.С. и М.А.Волошины.
Коктебель. 1925 г.

Волошин счел своим долгом ответить Репину от имени "Бубнового валета". Хотя сам он не входил в это объединение, выпад против нового искусства задел его. В московском Политехническом музее состоялся публичный диспут, на котором Волошин прочел лекцию о картине Репина. Перед началом ему сказали, что в зале находится сам Репин, и он поспешил представиться художнику и предупредить, что его обвинения против картины будут жестоки, но корректны. Он сказал это с таким почтением и так искренне, что у Репина невольно вырвалось: "Такой образованный и приятный господин - удивительно, что он не любит моего Ивана Грозного!"

Присутствовавший на диспуте Д.Д.Бурлюк вспоминал: "Вечер открылся речью Макса Волошина, который читал свое слово по тетрадке. Толстый, красный - с огненными волосами, бурей стоявшими над лбом, он был какой-то чересчур... неподходяще спокойный, стоя на эстраде среди всеобщего возбуждения тысячной молодой толпы".

Выступление Волошина сводилось к тому, что жестокий натурализм картины, обильно залитой кровью, и есть та "саморазрушительная" сила, которая толкнула больного человека на безумный поступок. Поэтому не Балашов виноват перед Репиным, а Репин перед Балашовым, и место этой картине совсем не в музее, а разве что в паноптикуме.

В ответ поднялась шумная газетная кампания в защиту Репина, имевшая для Волошина неприятные последствия: редакции отказались печатать его статьи, книжные магазины перестали продавать его книги. Оставаться в Москве не имело смысла, и он уехал в свой Коктебель, где в последние годы проводил летние месяцы. Там был его дом, построенный 10 лет назад специально для него и по его проекту.

Дом постепенно менял свой облик: появилась пристройка в виде апсиды, внутри которой разместилась мастерская (она же башня высотой в два этажа) с великолепной библиотекой: много тысяч томов - французская и русская литература, поэты всех времен и народов, книги по всем областям гуманитарных знаний, религии, литературно-художественные журналы. В центральной нише загадочно улыбалась египетская царевна Таиах. Громадный гипсовый слепок головы, сделанный с древнеегипетской скульптуры, Волошин приобрел в Берлинском музее, привез в свою парижскую мастерскую, а затем и в Коктебель. Он дорожил этой вещью из-за сходства с художницей М.В.Сабашниковой, его первой женой и музой парижских лет. Одно из посвященных ей стихотворений так и называлось "Таиах":

"Мы друг друга не забудем,
И, целуя дольний прах,
Отнесу я сказку людям
О царевне Таиах".

По стенам мастерской развешаны портреты, есть и портреты Волошина, написанные художниками разных направлений - от реалистов до кубистов. В доме много подарков от друзей и знакомых: слепок мужской головы, привезенный К.Бальмонтом из Мексики; чудесные раковины, подаренные голландским капитаном; бронзовая статуэтка - подарок английских археологов. Ценил Волошин и дар хасида, который жил у него несколько дней и как благословение дому подарил кусок пергамента с еврейской молитвой, написанной на двух языках - еврейском и русском. Волошина интересовала древняя история иудеев. Он любил беседовать с раввинами, знал хасидские легенды и охотно их пересказывал.

В мастерской и кабинете хранилась большая коллекция диковинных вещей, среди которых привлекал внимание причудливой формы корень, выброшенный морем на коктебельский берег. Волны выточили из него странное существо с одной рукой, одной ногой и добродушной собачьей мордой. Волошин дал ему имя "Габриах", что значило "бес, защищающий от злых духов". С этого корня и началась история Черубины де Габриак.

Е.И.Дмитриева

Придуманное Волошиным имя стало литературным псевдонимом Е.И.Дмитриевой, молодой школьной учительницы, сочинявшей стихи. Она не была хороша собой, от природы хромала. Первая её попытка опубликовать свои стихи закончилась неудачей -редакция петербургского журнала "Аполлон" отклонила их. Тогда Волошин посоветовал ей посылать стихи в письмах, подписываясь именем Черубины де Габриак. Он же сочинил историю Черубины, сделав ее француженкой, единственной дочерью в богатой и очень строгой католической семье, где для девушки считалось неприличным писать, а тем более печатать стихи; потому от гонорара она отказывалась и просила не разыскивать ее. Для большей убедительности письмо написали на бумаге с траурным обрезом и запечатали черным сургучом. Придумали герб Черубины и посвятили ему стихотворение.

И письмо, и стихи произвели неизгладимое впечатление на сотрудников "Аполлона", больше всего на редактора журнала С.К.Маковского. Стихи напечатали и в ответном письме настойчиво просили присылать новые. Письма Черубины не заставляли себя ждать. Редактор журнала был восхищен таинственной Черубиной. Иронизируя по этому поводу, Марина Цветаева писала, что весь "Аполлон" влюбился, перестал спать и стал жить от письма к письму.

В конце концов мистификация была раскрыта, но литературное имя уже жило своей жизнью. (Через 80 лет после знаменитой мистификации в наши дни в Москве вышел сборник избранных стихотворений Черубины де Габриак). А продолжением этой истории стала ссора и дуэль М. Волошина с Н. Гумилевым, позволившим себе оскорбления в адрес Дмитриевой. Закончилась дуэль бескровно: Гумилев промахнулся, хотя был отличный стрелок, а пистолет не умевшего стрелять Волошина дважды дал осечку.

История Черубины ещё раз подтверждает слова Цветаевой: "Одно из жизненных призваний Макса было сводить людей, творить встречи и судьбы".

Цветаева познакомилась с Волошиным в 1910 году после выхода в свет первого сборника ее стихотворений "Вечерний альбом". Он пришел к ней в дом, желая увидеть автора поразившей его книги. Вскоре Марина получила от него письмо со стихами, посвященными "Вечернему альбому":

"Ваша книга - это весть оттуда,
Утренняя благостная весть,
Я давно уж не приемлю чуда,
Но как сладко слышать - чудо есть!"

Так началась их дружба. В следующем году летом Цветаева гостила у Волошина в Коктебеле. Здесь произошла встреча с Сергеем Эфроном, ставшим впоследствии ее мужем.

В летние месяцы оба волошинских дома и флигель заполнялись гостями. Приезжали поэты, писатели, художники, артисты, их родственники и знакомые. Вот некоторые имена тех, кто бывал здесь в разные годы: В.Я.Брюсов, А.Белый, О.Э.Мандельштам, В.Ф.Ходасевич; М.М.Пришвин, А.Н.Толстой, В.В.Вересаев, И.Г.Эренбург; художники К.Ф.Богаевский, А.П.Остроумова-Лебедева, К.С.Петров-Водкин, Е.С.Кругликова. Гостем Волошина был Н.С.Гумилев. После его гибели над дверью крохотной комнатки, где были написаны знаменитые "Капитаны", висела дощечка с надписью "Комната Н.С. Гумилева".

Веселое, шумное общество талантливых молодых людей называлось "обормотник", а члены его - "обормотами". Душой общества был Волошин, бытом распоряжалась Елена Оттобальдовна, она же Пра (от "праматерь", "прародительница"). Обормоты сочинили ей гимн, начинавшийся так:

"Стройтесь в роты, обормоты,
В честь правительницы Пра..."

Это было царство молодого веселья, шуток, дружеских розыгрышей. Свободные нравы и не слишком строгие костюмы вызывали нарекания коктебельской публики, но это не мешало общей радости, о чем говорила озорная, всеми любимая песенка про Крокодилу:

"В курорт она явилась
И очень удивилась.
Сказать тебе ль:
То был наш Коктебель".

По вечерам гости собирались в мастерской или на вышке под открытым небом, где происходило чтение стихов. Волошин был постоянным участником поэтических собраний. В ночной тишине, под звездами, его стихи звучали особенно выразительно. Обращенные к вечности, они наполняли собой пространство, сливаясь с небом, дыханием ветра и шумом прибоя:

"В себе тая все летописи мира,
В ночах светясь внемирной красотой,
Златыми пчелами расшитая порфира
Струилась с плеч Ионии святой".
("Созвездия" из цикла "Алтари в пустыне")

Утренние часы Волошин отдавал акварелям. В своей мастерской, склонившись над листом бумаги, легкими и точными прикосновениеми кисти Волошин создавал удивительные фантазии на темы Коктебельской природы. Он работал легко и быстро, ежедневно - по нескольку акварелей, в манере японских мастеров. Увиденные как будто издалека плавные очертания гор, море, каменистый берег, одинокие деревья - все это мало похоже на реальный пейзаж, больше - на сказочные видения, окутанные мягким светом и застывшие в прозрачном воздухе. И на каждой акварели - одна или несколько стихотворных строк: "В шафранных сумерках лиловые холмы"; "И малахитовые дали / В хитоне ночи голубой"; "Вечерняя затеплилась звезда / Над отмелями синего залива"...

Созданные воображением художника (он не работал с натуры), акварели, тем не менее, давали точное представление о характере местности и природе Восточного Крыма. Известен случай, когда геологи, работавшие в этом районе, заказали Волошину серию акварелей, по которым можно было судить об особенностях геологического строения земли. Волошин гордился этим заказом, он всегда считал, что настоящее искусство - точная мера вещей и явлений. Выставки акварелей, проходившие при его жизни в Москве и Ленинграде, пользовались большим успехом. Много работ оказалось в частных коллекциях - он щедро одаривал ими друзей и знакомых.

Февраль 1917 года застал Волошина в Москве. Он был свидетелем торжеств, проходивших на Красной площади по случаю "бескровной революции", как тогда говорили. "Русская революция будет долгой, безумной, кровавой... мы стоим на пороге... нового Смутного времени", сказал он в лекции "Россия распятая" тремя годами позднее.

С весны 1917 года Волошин постоянно жил в Коктебеле. Здесь он узнал об октябрьском перевороте в Петрограде. В эти дни у него гостили были М.Цветаева и С.Эфрон. В беседах с ними он нарисовал перспективу русской революции на пять лет вперед: "террор, гражданская война, расстрелы... озверение, потеря лика, раскрепощенные духи стихий, кровь, кровь, кровь" (из воспоминаний М. Цветаевой). И он не ошибся. В годы Гражданской войны Крым превратился в кровавый котел, поглотивший бессчетное множество жизней. Волошин оказался в центре трагических событий, по его словам, "в преисподней Террора и Голода". Сам он ни в чем не изменился: в эти дни видел свою задачу в том, чтобы всеми силами противостоять насилию независимо от его окраски - красной или белой. Стихотворения 1918-1922 годов ("Красноармеец", "Русская Революция", "Гражданская война", "Китеж", "Террор" и др.) рисуют страшные картины погромов, расстрелов и предсказывают их последствия для страны.

Многие люди, стоявшие у истоков революции и погибавшие за нее в Гражданскую войну, не подозревали, что жертвуют собой во имя будущей несвободы. Волошин же чувствовал это наверняка:

"Не в первый раз, мечтая о свободе,
Мы строим новую тюрьму".

М.Цветаева.
Коктебель. 1911 г.

Был случай, когда в доме Волошина скрывался от белых один из участников подпольного съезда большевиков. Тем, кто благодарил его за спасение большевика, Волошин отвечал: "Имейте в виду, когда вы будете у власти, я так же буду поступать с вашими врагами" (из воспоминаний В.В.Вересаева). И это были не пустые слова: власть в Крыму переходила к красным - и в доме Волошина находили приют участники белого движения. "Он спасал красного от белых и белого от красных, то есть человека от своры, одного от всех, побежденного от победителей" (М.Цветаева).

Вот заключительная строфа стихотворения "Гражданская война":

"А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами моими
Молюсь за тех и за других".

В июне 1919 года был арестован давний знакомый и сосед Волошина генерал-лейтенант Н.А.Маркс, живший неподалеку от Коктебеля. До Первой мировой войны он вышел в отставку, стал профессором археологии, знатоком истории и фольклора Крыма. Во время войны его снова призвали в армию. Осенью 1917 года, будучи начальником Одесского военного округа, он не допустил беспорядков и предотвратил еврейские погромы. При большевиках вместе с В.В.Вересаевым заведовал Отделом народного образования в Феодосии. После прихода белых его обвинили в измене и арестовали. Жена Н.А.Маркса обратилась за помощью к Волошину.

Волошин узнал, что арестованного отправят в Керчь, а затем в Екатеринодар, где он должен предстать перед военным судом, и решил ехать тем же поездом, чтобы не допустить расправы над генералом по дороге. Начальник контрразведки после обстоятельной беседы выдал ему и жене Маркса пропуска в Керчь. До Новороссийска плыли на военном корабле. Здесь Волошин познакомился с членом Государственной Думы В.М.Пуришкевичем, которого привел в восторг своими стихами о революции. В Екатеринодаре, где размещался весь правительственный Петроград, суд лишил Маркса генеральского звания и приговорил к четырем годам каторжных работ. Волошин немедленно написал письмо генералу А.И.Деникину, бывшему последней инстанцией в этом деле. В письме была просьба сохранить для России талантливого и нужного ей ученого. Получив письмо вместе с приговором суда, Деникин написал на нем: "Приговор утверждаю (т.е. лишение прав и разжалование). Подсудимого освободить немедленно". Н.А.Маркс был спасен.

Через год вмешательство Волошина помогло освободить из феодосийской тюрьмы Осипа Мандельштама, который, по словам современника, "всегда и всем казался подозрителен, должно быть, благодаря своему виду вызывающе гордого нищего". В заявлении на имя начальника политического розыска белой армии Волошин объяснял, что имя Мандельштама - одно из самых известных среди поэтов России, и ручался, что ни к большевизму, ни к партийной работе арестованный поэт не имеет никакого отношения. Доводы показались убедительными, и Мандельштама освободили.

Жизнь после Гражданской войны была трудной, непредсказуемой, голодной, но все же наступила мирная передышка. В 1923 году умерла Елена Оттобальдовна, в дом вошла новая хозяйка - Мария Степановна Заболоцкая, вторая жена поэта. И, как прежде, в летние месяцы стали приезжать многочисленные гости - писатели, поэты, люди искусства. От наркома просвещения А.В. Луначарского пришло разрешение считать их дом базой отдыха для писателей. Так возник Дом творчества, один из первых в России.

Возобновились прогулки по окрестностям Коктебеля. Волошин был замечательным гидом. Это была его Киммерия. Так называл он восточную часть Крыма, пространство от Судака до Керченского пролива. Волошин отлично знал историю края, занимался археологией. При его участии происходили раскопки монастыря византийской эпохи и греческого города Каллиеры. Киммерии посвящены его лучшие поэтические циклы "Киммерийские сумерки" и "Киммерийская весна". Одетый в длинную парусиновую рубаху, в сандалиях на босу ногу, с полынным венком на непокорных, буйно вьющихся волосах и с пастушеским посохом в руке, он казался настоящим хозяином здешних мест. Даже очертания одного из склонов Карадага напоминали его профиль.

В 1930 году, за два года до смерти Волошина, в Коктебельском доме отмечали 35-летие его литературной деятельности. Был устроен грандиозный спектакль-феерия с участием поэтов всех времен и народов. Один из гостей, напоминавший по комплекции Волошина, восседал на "троне"; к нему по очереди приближались самодеятельные артисты, искусно загримированные под Гомера, Овидия, Данте, Шекспира, Вийона и других знаменитых поэтов. Не забыли и современников: к всеобщему удовольствию, явилась делегация футуристов во главе с Д. Бурлюком. "Поэты" читали искрящиеся юмором поздравления и преподнесли Волошину сборник "Poetae - Poetae" ("Поэты - поэту") от имени лучших поэтов мира.

С середины 20-х годов в советской печати появлялись резкие, бесцеремонные статьи, обвинявшие поэта в неприятии революции, искажении ее смысла, и такое проявление участия и искренней любви было особенно важно для Волошина. Стихи его перестали печатать, и имя почти на полвека было вычеркнуто из литературного процесса.

* * *

Те, кто был рядом с Волошиным в последние месяцы его жизни, видели, с каким терпением и достоинством Максимилиан Александрович переносил физические страдания. Он ушел из жизни 55-летним, в августе 1932 года. Волошин завещал похоронить себя на вершине горы Кучук-Енишары, которая через некоторое время стала называться Волошинской. Отсюда открывается вид на пустынные горы, чашу залива и стоящий внизу Дом поэта. И всплывают в памяти нестареющие строки:

"...живи текущим днем.
Благослови свой синий окоем.
Будь прост, как ветр, неистощим, как море,
И памятью насыщен, как земля.
Люби далекий парус корабля
И песни волн, шумящих на просторе.
Весь трепет жизни всех веков и рас
Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас".

("Дом поэта")

По свидетельству современника, местные жители (имеются в виду татары), показывая приезжим могилу Волошина, говорили: "На верху Карадага есть могила магометанского святого, а на этой вершине - могила Волошина, русского святого".

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 17(302) 21 августа 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]