Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 17(302) 21 августа 2002 г.

Михаил ХАЙКИН (Массачусетс)

"САХАР И МОРОЗ"

ИСТОРИИ ГОНЧАРНОЙ УЛИЦЫ

Kогда на Гончарной раздавалось: "Сахар и Мороз! Сахар и Мороз!" - со всех дворов на неё высыпали дети. Все бежали. Кто куда. Одни туда, откуда звучали эти слова, другие - домой, чтобы выклянчить пару копеек, третьи, у которых не было ни копеек, ни надежды их получить, тоже бежали на "Сахар и Мороз!" Это Фима-мороженщик созывал ребятишек. Как мы завидовали Фиме! "Аф унз гезоген вэрэн (нам бы это), - говорили мы. - Представляете, сколько мороженого он может съесть за целый день?"

Фима толкает тележку. На тележке - ящик. В ящике, на льду, - бидоны с фруктовым, сливочным, яичным мороженым и даже недоступным для нас мороженым "Крем брюле". Фима накладывает мороженое в круглую формочку. Щёлк - и из неё выскакивает твоё мороженое, аппетитно зажатое между двумя хрустящими вафельками. С этим мороженым приключилась история, о которой я теперь вспоминаю с улыбкой, но тогда мне было не до смеха. Почему? Сейчас расскажу. Но в начале скажите, кто из мальчишек хотя бы один раз не был влюблён? Если говорить обо мне, то в кого я только не влюблялся. Я был влюблён и в нашу молочницу Станиславу, и в продавщицу игрушек Соню, и даже, смешно вспомнить, в учительницу по белорусскому языку Хаю Залмановну, хотя она частенько ставила мне отметку "Вельми дренна" (очень плохо). Но так, как мне понравилась эта девчонка из Ленинграда, мне никто ещё не нравился. Из-за неё всё это и произошло.

Моя бабушка Либе Хана обещала дать мне десять копеек на рыболовные крючки. За это я должен был натаскать ей целую бочку воды для поливки огурцов. Вот я и шёл таскать эту воду. Подхожу я к бабушкиному дому и вижу, что у её соседей Лахерманов полно народу. Одним словом, тутцэх хейшик (суета). Хейшик так хейшик, мне какое дело, у меня своя проблема. Я было хотел уже войти в дом, как вдруг увидел девочку, которая о чём-то говорила с Ёхой Лахерман и громко смеялась. Эта девочка так мне понравилась, что я забыл, куда и зачем я шёл. Я стоял и не мог оторвать от неё глаз. Девочка заметила меня: "Бабушка, - сказала она по-русски, без акцента, - глянь-ка, какой чудной мальчик стоит". Что она ещё сказала, я уже не слышал, быстро забежав к бабушке. Бабушка готовилась печь хлеб, и в доме пахло кислым тестом. О, если бы вы знали, какой вкусный хлеб она выпекала. Бабушка, засучив рукава, месила тесто, и оно аппетитно "чмокало".

- Бобелэ , - спросил я, совсем позабыв, зачем я пришёл, - кто это приехал к Лахерманам?

- А, это ихняя прыцтэ (принцесса), Малке. Правда, теперь она уже не Малке. Теперь она, видите ли, Майя.

- А что это за девочка у них во дворе? - спросил я, переминаясь с ноги на ногу. Бабушка бросила месить, посмотрела на меня и всё поняла. Вот такая у меня была бабушка.

- Это Малкина дочка Кира. Тьфу! А идиш кинд (еврейскому ребёнку) дать такое имя. Откуда могла знать моя бабушка, что это имя дали ей в честь ленинградского вождя Сергея Мироновича Кирова.

- Хочешь с ней познакомиться? Вот испеку хлеб, отнесешь им буханку. Такого хлеба в ихнем Ленинграде нет.

Я не знал, как поступить. С одной стороны, я обрадовался случаю познакомиться с Кирой, но с другой - опасался Ёхиного языка. Эта Ёха каждый раз, когда встречала меня, начинала: "Ой, Мойшелэ , какой ты большой стал, койн айнгоре (чтоб не сглазить). Но когда ты был ещё маленьким, я однажды взяла тебя на руки, а ты на меня написал". И она смеялась от удовольствия. Ёха искренне считала, что мне об этом приятно услышать. Это она могла сказать при всех - поэтому я старался не попадаться ей на глаза. Но когда хлеб был испечён, я всё же понёс его к Лахерманам.

Ёха увидела меня, когда я вошёл во двор. "Кирочка, - позвала она внучку, - посмотри, кто к нам пришёл. Это Мойша, он очень хороший мальчик, познакомься с ним. Я его очень люблю, но когда он был ещё маленький, - завела она свою шарманку, - то я однажды...", - но внучка её перебила: "Мойша? Какое странное имя. Да посмотри же, бабуля, - затараторила она, - это же тот чудной мальчик! Ну, какой же он, право, смешной". "Ты можешь помолчать, когда я говорю? - Оборвала её Ёха. - Так вот, когда он был ещё маленький, то я однажды взяла его на руки, а он... Мойшеле , куда ты побежал?.."

Я бежал со двора Лахерманов и слышал смех этой девчонки. "Золст дайнэр цунг гешволэн вэрун, алтэ бгоймэ! " (чтоб у тебя язык опух, старая дура) - цедил я сквозь зубы. В моих ушах звучали её слова: "Какой он смешной. Какой он смешной". Что эта девчонка нашла во мне смешного?

У бабушки в спальне стоял шкаф с зеркалом, который ещё сделал мой зэйде (дед) Абрам. Я подошёл к зеркалу. Из него на меня смотрел худющий, чёрный от загара и остриженный наголо мальчишка с облупленным от солнца носом и лицом, усыпанным веснушками. (Эти веснушки достались мне от другого зэйды, Моисея, который был, как говорил мой папа, рыжий, как медь. Моя мама безуспешно пыталась вывести их кремом "Метаморфоза", от которого я чуть не ослеп, когда он ночью попал мне в глаза). На этом мальчишке была надета неопределённого цвета майка и короткие чёрные штаны из "чёртовой кожи". Так называли материю, которая была чуть мягче брезента. Из другой мне штанов хватало только на месяц. Когда до меня дошло, что я в таком виде пошёл знакомиться, мне стало, как говорят "нит нихе дэр лэбун" (никакого удовольствия от жизни). Бабушка увидела, что со мной что-то не так.

- Ты что, не понравился этой девочке? - спросила она.

- Понравился, не понравился, - пробурчал я. - Дело большое...

- А ну, рассказывай, что произошло! - И попробуй ей не расскажи. Бабушка посмотрела на меня и рассмеялась. - Да, - сказала она, - на бохера (ухажёра) ты похож, как я - на жену Рокфеллера. Успокойся. С Ёхой я сама поговорю, а с тобой мы сделаем так. - Она ушла и вернулась с узелком в руках. - Здесь тебе новая рубашка и штаны. Это я тебе ко дню рождения приготовила, но бери сейчас и трог эс гезунтэргэйт (носи на здоровье). Завтра в этом приходи. Скажешь маме, что я так велела, а то я её знаю.

И вот я во всём новом ("Если посадишь хоть одно пятнышко, лучше домой не приходи") отправился к Лахерманам. Кира была во дворе. "Ой, Мойшенька, какой ты нарядный! Как хорошо, что ты пришёл, а то мне очень скучно, - трещала она, - Сейчас мы будем играть. Хорошо?" Я чувствовал, что вот-вот взлечу в воздух от переполнявшего меня незнакомого чувства. И я зашел к Лахерманам. И мы играли в лото. И мы рассматривали ленинградские открытки и её фантики, обёртки от диковинных конфет, которых я никогда не видел. И мы договорились встретиться завтра. Что вам сказать? Я летал, как на крыльях. Я позабыл о своих товарищах. За эти дни на меня даже никто не пожаловался. Бабушка улыбалась с намёком, а папа спрашивал у мамы:

- Шепсэлэ (ягнёночек), что случилось с Моисеем? Представь себе, я его просто не узнаю.

- Их вэйс (я знаю?) - пожимала мама плечами, - Я сама в большом удивлении. Представляешь, он даже ещё не порвал и не запачкал новые штаны и рубашку, что дала ему моя мама.

Так продолжалось несколько дней. Мне казалось, что нам уже никто не помешает проводить вместе время, но вышло иначе. Однажды я побежал к Кире с книгой "Сказки братьев Гримм", которую мы собирались почитать. Я уже подходил к её дому, как вдруг меня кто-то окликнул. Это был Ёська Кац. Оказывается, он пришёл узнать, куда я пропал. И хотя Ёська был моим лучшим другом, видеть его сейчас я совсем не хотел.

- Куда это ты подевался? Я уже думал, что ты заболел. И что это за книга у тебя? - спросил Ёська.

- Да так..., промямлил я, обдумывая, как бы от него отвязаться. Не заходить же мне к Кире при нём.

- Что это ты, Мойша, сегодня такой аусгепутцтэр ви а бохэр (расфуфыренный как жених?) - сказал Ёська ехидно. На эти нахальные слова я уже собрался ответить ему как следует, как вдруг к Лахерманам подкатил на велосипеде сын часового мастера Рудермана, Изя. Он подкатил и, не обращая на нас внимания, будто нас и нет, зазвонил звоночком и картаво закричал: "Кигочка! Я узе пгиехал". Она тут же выскочила из дому, на ходу крикнула нам "Привет, мальчики!" и подбежала к Изе. Он помог ей сесть на раму, запрыгал на одной ноге, разгоняя велосипед, сел в седло, и они укатили. А я стоял оторопев, и вид у меня наверно был, как у человека, который выбежал в пижаме из станционного буфета и увидел хвост своего поезда. Только вместо жареной курицы у меня в руках были сказки братьев Гримм. Такого вероломства я не ожидал.

Ёська всё понял. "Как тебе нравится на этого нахала? - сказал он, - А она: "привет мальчики..." - передразнил он Киру, - Знаешь, Мойша, ты хоть злишься на меня, но не трать зря время. Ты что, не видишь, - у неё этот ангеблозтэр эндык (надутый индюк)?" Я молчал. Я понимал, что Ёська прав, но сдаваться не хотел. "А что, - сказал я, - если угостить её чем-нибудь. Девчонки любят, когда их угощают". Я сказал Ёське, что угощу её Фиминым мороженым, причем самым дорогим, "Крем Брюле", аж за двадцать копеек. И тогда ещё посмотрим, кто кого. В Ленинграде велосипедами никого не удивишь, а вот такого мороженого как у Фимы там наверняка нет. Ёська ответил, что у меня всё равно ничего не выйдет, и я зачем-то брякнул, что спорю с ним на американку (это когда проигравший выполняет желание выигравшего), тут же пожалев об этом - но назад только раки ходят, как говорили у нас. "Хорошо, - сказал Ёська, - мы посмотрим..." Это означало, что смотреть он будет не один.

Я стал думать, как осуществить свой план. Деньги я как-нибудь достану, в крайнем случае продам Муле панцирь от черепахи, он давно хотел его купить. А с мороженым сделаю так. Фима появляется у нас по средам. Я встречу его на Канатной, первым куплю мороженое и побегу угощать Киру. Главное, чтобы она никуда не ушла.

Когда я пришёл домой, то первым делом стянул с себя майку, растоптал штаны и забросил их в угол. "Нечего перед ней. И так узнает".

- Что ты делаешь? - удивилась мама.

- А..., надо мне это. Всё время бойся, что запачкаешь или порвёшь.

Ожидая Фиму, я представлял, как с гордым видом, на глазах товарищей протяну ей мороженое, повернусь и молча уйду. А она будет бежать за мной и умолять меня простить её. Но я буду твёрд и непреклонен. И только после того, как её и моя бабушка попросят меня, я её прощу.

И вот наступил день, когда на Канатной появился Фима со своим мороженым. Когда я протянул Фиме двадцать копеек и сказал: "Крем Брюле", он удивился вдвойне: почему я покупаю мороженое не на своей улице, и откуда у меня деньги на такое дорогое. Фима хотел было выразить своё удивление по какому-то третьему поводу, но я уже мчался на Гончарную и ветер свистел у меня в ушах. Я бежал к Лахерманам - но если бы я знал, что меня ожидает, то, честное слово, съел бы это мороженое сам. И все из-за Барсика, собаки Шнеера Фабриканта. Это был симпатичный и ласковый пёс с волнистой чёрной шерстью и белым пятном на груди. Он ни на кого не лаял и не рычал, хотя детвора мучила его изрядно. Но такого ганэфа (ворюгу) надо было ещё поискать. Барсик все время шнырял по дворам в поисках что плохо лежит, и за это ему не раз доставалось. Промышлял он и наглым грабежом. Стоило какому-нибудь малышу показаться на улице с халой или штруделем, как Барсик тут же начинал увиваться возле него, делая вид, что хочет с ним поиграть. А потом, улучив минуту, выхватывал лакомство из рук и был таков. Однажды он даже ухитрился съесть у Шифры Кавалерчик целый горшок топлёного гусиного жира со шкварками, который она выставила на мороз, чтобы он быстрее застыл. Шифра застала Барсика, когда тот уже вылизывал дно и стенки горшка. Это событие разрушило наметившиеся между ней и Шнеером особые отношения. Дело в том, что сапожник Шнеер был алтер бохер (старый холостяк). И хотя фамилия у него была Фабрикант, кроме Барсика у него в хозяйстве не было даже курицы. Вот уж правильно говорили: "Алэ шустэрс геен борвэс" (все сапожники ходят босиком). А Шифра была алтэ мойд (старая дева), и вся Гончарная старалась выдать её за Шнеера. Дело уже начало продвигаться, как вдруг - этот Барсик и гусиный жир со шкварками. По правде сказать, характер у Шифрочки был не цимес. Мужчин она презирала, хотя смотрела на них с тайной надеждой. Женщинам она не могла простить их заботу о своих мужчинах. "Им же нельзя верить, говорила она. - У них же только одно на уме. Но со мной у них этот номер не выйдет!" Если кто-нибудь с ней не соглашался, она его тут же обрывала: "Ви говорите чепуха!" Это был почти весь запас её русских слов. Но этих слов было достаточно, чтобы вы почувствовали себя не в своей тарелке. Шифра не вписывалась в стереотип женщин с Гончарной. Она была по тогдашним меркам, как теперь говорят, совсем не сексапильная. Худощавая, длинноногая - ей бы родиться сейчас, она могла бы быть моделью. Но в то время была другая мода. Тогда, если хотели сделать женщине приятное, говорили: "Ой, Гиндочка! Я вас не видела сто лет. Вы так поправились, койн айнгоре (чтоб не сглазить), вы так пополнели, что на вас просто глаз не оторвать". А Гиндочка, потупив от смущения взор и краснея от удовольствия, отвечала: "Спасибо большое. Нет, вы не поверите, но на мне таки ни одна кофточка уже не застёгивается". Попробуйте теперь сказать так, даже лучшей своей подруге. Она тоже покраснеет, но отнюдь не от удовольствия, - а вы заработаете врага на всю жизнь.

Когда Шифра увидела Барсика у пустого горшка, она схватила кочергу и с криком "Убью!" помчалась к Шнееру. Барсик опередил её, встретив у дома злобным лаем. Удивлённый таким необычным поведением своей собаки, Шнеер вышел посмотреть, в чём дело. И вот тут Шифра показала собравшимся (ну какой еврей упустит случай поглазеть на скандал?) свой характер. Размахивая кочергой, она кричала, что сейчас убьёт не только собаку, но и её елдоватого (придурка) хозяина. Когда Шнеер понял, в чём дело, он сказал: "И вы хотите мне сказать, уважаемая Шифра, что мой собака съел целый горшок гусиного жира, да ещё со шкварками? За кого вы меня держите? Придумайте что-нибудь поумней". В это время Барсик, который прятался за его ногами, икнул, и на снегу оказалась порция гусиного жира.

- Что Вы теперь на это скажите? - закричала Шифра, ткнув кочергой в желтое пятно. - Немедленно заплатите мне за всё!

Но Шифра плохо знала Шнеера. На него где сядешь, там и слезешь.

- Знаете что, - сказал он. - Во-первых, перестаньте махать кочергой у меня под носом, во-вторых, я ничего платить вам не буду, а в-третьих, если хотите, то забирайте мою собаку вместе с гусиным жиром. Сказал и ушёл в дом. Ой, что тут началось. Шифра обрушила на него водопад слов, самыми "мягкими" из которых были: шмендрик, шлимазул , босяк недоделанный. Под конец, пожелав ему ваксун ви а цибелэ мит а коп ин дрэрд (расти как луковица, головой в землю) она выскочила со двора. Так кто виноват, что у них ничего не сложилось? Я считаю, что Барсик. Так вот, из-за этой собаки пострадал и я.

Прибежав к дому Лахерманов, я сразу увидел напротив, у забора Карасиков, моих хавэйрим (товарищей). Пришли всё-таки посмотреть. "Что ж, сейчас вы увидите. Вперёд, Мойша!", скомандовал я себе и громко позвал Киру. Та выскочила из дома и, увидев меня, подбежала к калитке. Мороженое уже начало подтаивать, поэтому я сразу перешёл к делу.

- Кира, хочешь я угощу тебя таким мороженым, какого ты никогда не пробовала?

- Ой! Конечно хочу!

- Тогда держи.

И только я это сказал, как вдруг что-то тёплое ткнулось в мою ладонь и выхватило из неё мороженое. Я обернулся. Вдоль Гончарной во всю прыть улепётывал Барсик с "Крем Брюле" в зубах. Представьте себе картину: посреди улицы стоит остолбеневший от неожиданности лопоухий мальчишка, с раскрытым ртом и растопыренными в изумлении руками. Он растеряно моргает, глядя в след убегающей собаке. А у забора Карасиков, держась за животы, хохочут его товарищи. Звонким смехом заливается Кирочка. Смешно? Конечно, смешно. Но мне было не до смеха. Я не знал, куда деваться. На моё счастье, на Гончарной раздалось знакомое: "Сахар и Мороз! Сахар и Мороз!", и все побежали к Фиме.

Несколько дней я боялся нос на улицу высунуть. Мне немного полегчало, когда я узнал, что Кира уехала обратно в Ленинград. Но мои товарищи-то остались, и я с ужасом представлял себе, как они меня встретят. Что мне, драться с ними? Но, во-первых, со всеми не передерёшься, а во-вторых, от этого ещё хуже будет. И мне в голову пришло вот что. Когда я появился у Ёськи, вся наша хевра (компания) была в сборе. Увидев меня, их лица расплылись в ехидных улыбках.

- Ну что, Мойша, - начал Ёська. Но я не дал ему продолжить и захохотал. Все с удивлением смотрели на меня, а я продолжал выдавливать из себя смех.

- Послушай, Мойша, что ты так смеёшься, как ненормальный? - спросил Муля.

- Ой, не могу! Ой, умираю! - хохотал я.

- Нет, ты наконец скажешь, в чём дело? - не выдержал Хаим.

- Ой, не спрашивай. Этот Барсик... Ой, мне конец..., заливался я.

- Что Барсик? Что? - спросил Арон.

- Как он схватил мороженое... Нет, я умру сейчас, - продолжал я корчиться от смеха.

- Вы только посмотрите на этого малахольного, - сказал Ёська, - нашёл о чём так смеяться. Что здесь смешного?

Действительно, что здесь смешного?

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 17(302) 21 августа 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]