Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 16(301) 7 августа 2002 г.

Владимир НОВИКОВ (Москва)

СМЕРТЬ ИВАНА КАРАМАЗОВА

Кризис антиутопического мышления на рубеже ХХ-ХХI веков

Мир, в котором мы живем, остается "достоевским" и таковым, по-видимому, пребудет вечно. Абсолютный чемпион мировой словесности выстроил свое художественное здание на мощных сваях фундаментальных онтологических противоречий, которые по сути своей неустранимы: добро и зло, истина и ложь, вера и неверие. Сюжет же минувшего двадцатого века в глубине своей определен противоречием между отвлеченными социально-политическими идеалами и "реализмом действительной жизни" (пользуясь трогательно-тавтологическим выражением Мити Карамазова). Честно пройдя искусительный опыт утопического прожектерства, Достоевский с предельной афористичностью обозначил свое в нем бесповоротное разочарование словами Ивана Карамазова: "...Слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно... Не Бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю".

Татьяна Толстая

Лишь в двадцатом веке смысл этого духовного жеста прояснился в полной мере, и "возврат билета" стал одним из главных символов столетия. Вспомним цветаевские строки 1939 года:

О, черная гора,
Затмившая - весь свет!
Пора - пора - пора
Творцу вернуть билет,

Отказываюсь - быть.

Приведу пример менее хрестоматийный, но более близкий к нашему времени. В стихотворении "Гамлет" (1979) Виктор Соснора определяет себя словом "безбилет ник" и ретроспективно инъецирует иван-карамазовский пафос в шекспировский контекст:

Итак итог: созвездья всем ли врут?
Я рву билет и разрываю чек.
И если это человеки вкруг,
Я отрекаюсь, я - не человек.

Трагическим "безбилетником" в условиях тотального социального скепсиса оказался к концу двадцатого века мировой интеллигент как таковой. Однако фатальная неизбежность этой позиции еще не означает ее истинности. Об этом и хочется поговорить на материале антиутопической линии в русской словесности конца минувшего столетия.

Его последние годы ознаменовались своеобразным необъявленным соревнованием за право написать последний русский роман ХХ века. Естественно, что произведения, представленные на этот незримый конкурс, отмечены тяготением к антиутопизму и эсхатологизму. Ощущается в них и несомненная причастность к трагичес кому миру Достоевского. В качестве финалистов, вышедших в "последний тур", можно назвать Владимира Сорокина с его "Романом" (1985, опубликован в 1994), Александра Кабакова с романом "Последний герой" (1995), Владимира Маканина с романом "Андеграунд, или Герой нашего времени" (1998) и Татьяну Толстую с романом "Кысь" (2000).

Сорокин осваивает мир Достоевского, как и всю русскую классику ХIХ-ХХ веков, методом тотально-иронического травестирования. В "Романе" герой по имени Роман, крушащий топором все живое, гротескно спроецирован на Родиона Романовича Раскольникова, а последняя фраза "Роман умер" подразумевает гибель персонажа, заодно и жанра - русского романа двух веков. По сути пародируется сама идея эсхатологического пророчества, низведенного до непритязательной литературной игры. Пародийное кощунство Сорокина внешне эффектно, но значительной эмоционально-смысловой перспективы оно не открывает. Об этом с особенной наглядностью свидетельствует следующий роман Сорокина - "Голубое сало", где появляется клон по имени "Достоевский-2", производящий "скрипт" под названием "Граф Решетовский" (по существу, пародию на стиль Достоевского, постепенно перерастающую в чисто сорокинский гротеск, где персонажи в порыве демократичес кого чувства "сшиваются" с так называемым "маленьким человеком"). Сорокин сумел скопировать некоторые комические приемы автора "Крокодила" и "Бесов", но попытка пародийного состязания с Достоевским ему не удалась: остроумие здесь вялое, лишенное динамики. Опыт Сорокина свидетельствует, что выпущенный на полную свободу "глум" в конце концов поедает сам себя и ведет в пустоту. Из дерзкого парадоксалиста Сорокин все больше превращается в унылого ремесленника, оперирующего ограниченным набором словесных и композиционных фокусов. Этот тип сознания и речевого поведения объективирован Достоевским во многих персонажах, по преимуществу второстепенных - назовем, к примеру, Лебедева в "Идиоте".

Александр Кабаков строит свою художественную идеологию в подспудном споре с Достоевским, делая в "Последнем герое" ставку не на всечеловеческую христианскую любовь, а на любовь в интимно-природном смысле. Начиная с "Невозвращенца", Кабаков в своих антиутопических построениях придает принципиальную роль решающему шагу героя, его выходу за пределы социума, однако идея необходимости "побега" неизменно уравновешивается честным осознанием невозможности ухода от людей, отрицанием одиночества как спасения. Новейшая книга писателя "Считается побег" - свидетельство замкнутости антиутопического дискурса, а следовательно - его завершенности и исчерпанности.

Все персонажи Кабакова - "безбилетники", как и главный герой романа Маканина - произведения с "достоевским" названием ("Записки из подполья" в английском переводе именовались именно "Underground") и лермонтовским подзаголовком. "Здание судьбы человеческой", о котором говорил Иван Карамазов, представле но здесь в виде антиутопического образа большой коммуналки, "общаги", символизирующей одновременно советский и постсоветский социальный быт. Роман Маканина - это решительное прощание со всеми иллюзиями отечественной интеллигенции, включая и ее наивную надежду на спасительные "уроки" литературной классики. Так, герой совершает свое "преступление" не только без "наказания", но и без внутреннего раскаяния, выходя в пространство, как бы внеположное Достоевскому. Финал романа сориентирован на пушкинско-лермонтовский идеал "самости", "самостоянья". "...Не толкайте, дойду, я сам!" Однако пути реализации этой "самости" предстоит еще искать в будущем. Честное отрицание иллюзий должно быть подкреплено поисками нового идеала. Думается, сложное, болезненное и вместе с тем катартическое ощущение конца столетия наиболее адекватно передано в этом многоплановом романе.

Роман Татьяны Толстой "Кысь" оказался самым близким к классическому канону антиутопии (отзвуки замятинского "Мы", набоковского "Приглашения на казнь", романа Брэдбери "451° по Фаренгейту") и вместе с тем самым далеким - в рассматриваемом ряду - от российской социально-духовной атмосферы, от самого воздуха здешней жизни на рубеже ХХ к ХХI веков. "Кысь" - выдающееся произведение декоративного искусства, состоящее из тщательно отделанных фраз. Но сколько-либо оригинальной мысли - высказанной прямым текстом или воплощенной в сюжете - здесь при всем желании не обнаруживается.

Антиутопия сегодня становится шаблоном художественного сознания, пришла пора для честной самокритики этого жанра. Высокая роль антиутопии обычно трактовалась как "предупреждение", и такую функцию жанр действительно выполнял в пору своего взлета - во времена Замятина и Оруэлла. Но любой жанр по закону, открытому Тыняновым и Шкловским, когда-то съезжает с "центра" на "периферию", с парнасских высот - в коммерческий масскульт. Не миновала эта участь и антиутопизм, ставший расхожим достоянием кинобоевиков. Страшные пророчества о катастрофах и коварных террористических актах ежедневно крутятся на телевизи онных экранах, однако никакой практической пользы людям и обществу они принести не в состоянии, в чем человечество убедилось, в частности, в сентябре 2001 года...

Нужны новые позитивные проекты, нужны поиски неочевидных спасительных факторов. Возможности искусства здесь ограничены и специфичны, однако оно должно ими воспользоваться честно и полно. Нет ничего бесполезнее запоздалых мрачных прогнозов, нет ничего банальнее стандартной скептической иронии, направленной на всё, кроме ее эгоцентрического субъекта - всеведущего мастера самодовлеющей словесной игры.

Рубеж веков оказался не случайной хронологической меткой, а границей разнокачественных духовных состояний. Эпигоны постмодернизма и дальше будут изготав ливать "некие тексты" из лоскутков чужих идей и стилей, но жить и дышать в литературе по-прежнему уже нельзя. Потому что жить придется все равно - даже после катастроф и катаклизмов. Примечателен в этом отношении рассказ Владимира Маканина "Однодневная война" ("Новый мир", 2001, # 10), где экспериментальный сюжет об "обмене" двух сверхдержав ядерными взрывами пронизан мыслью о неустранимой нравственной ответственности человека за настоящее, а не только за отдаленное будущее планеты. Будущее уже стало настоящим, сменилась система отсчета. Символом наступившего века призван стать не Иван Карамазов, а Алеша с его поисками общего спасительного выхода.

* * *

В завершение - несколько слов, так сказать, pro domo sua, тем более, что начать свою жизнь мне довелось в одном доме с Достоевским. В той самой крепости, где некогда пребывал "омский каторжанин", провел я самые первые годы своей жизни. Поступив в Московский университет, четыре года занимался Достоевским в семинаре профессора Г.Н.Поспелова, учившего нас внимательному и совсем не "советскому" прочтению этого писателя. В зрелые годы написал статью о языке Достоевского в "Энциклопедическом словаре юного филолога", составленном М.В.Пановым. В моей "Книге о пародии" есть глава "Достоевский-поэт". А когда я написал и опубликовал филологический "Роман с языком", то неожиданно заметил там задним числом подтекстовое присутствие любимого героя своей юности - князя Мышкина. И подумал о том, что вдохновлявшая Достоевского идея "положительно прекрасного человека" - это вечная и неопровержимая художественная утопия - в отличие от тоталитарной идеи "нового человека" и от исчерпавшей себя в рамках ХХ века ницшеанской идеи "человека-артиста" (см. "Крушение гуманиз ма" Блока). Мне кажется, князь Мышкин вновь едет к нам из Швейцарии. Из этой страны в 2001 году я получил примечательное письмо: Маргрет Шох, преподаватель ница французского языка в немецком кантоне, выучившая русский язык за то, что на этом языке написаны "Идиот" и "Братья Карамазовы", в ответ на сентябрьские событий в Америке, сформулировала такую максиму: "Надо абсолютно хранить в себе утопическую надежду". Я вижу здесь реальное следование заветам Достоевского.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 16(301) 7 августа 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]