Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 16(301) 7 августа 2002 г.

Владимир МАТЛИН (Вирджиния)

ПО МОРЯМ, ПО ВОЛНАМ

Над нами сумрак неминучий,
Иль ясность Божьего лица.

Александр Блок

Владимир Матлин, журналист и писатель, половину взрослой жизни прожил в Москве, где был киносценаристом, вторую половину - в Вашингтоне, где 23 года работал на "Голосе Америки", вёл несколько программ под псевдонимом Владимир Мартин. Публиковать свои рассказы начал в середине 80-х гг. Выпустил 2 сборника рассказов: "Еффект Либерзона" (изд. Эрмитаж, 1989) и "Замуж в Америку" (Москва, 2001, изд. Захарова). В этом году у Захарова выйдет ещё один сборник - "Запах гари", в который, в частности, войдёт публикуемый здесь рассказ. Книги В.Матлина можно приобрести по интернету: Petropol.com и Kniga.com.  

Историю Дмитрия Бельцера помнят многие, особенно в русской общине Балтимора, о ней писали все русскоязычные газеты. Но писали они о самом конце, о трагическом финале. Мне же всегда хотелось знать, что предшествовало этому, почему такой человек, как Дмитрий ввязался в какие-то приключения в духе юношеской литературы прошлого века? Я был с ним немного знаком, одно время мы жили по соседству; производил он впечатление интеллигентного и даже утонченного человека, правда, несколько надменного и, как говорят американцы, snobbish. Повторяю: это чисто внешнее впечатление, я мало его знал. И вот я случайно познакомился с Любой Бельцер, первой женой Дмитрия; от нее узнал о других близких ему людях, встречался с ними, расспрашивал. В результате я смог представить себе всю цепь событий, предшествовавших (или можно сказать приведших?) к трагическому финалу. Здесь я попытался изложить свою версию этих событий. Впрочем, никакой другой версии и не существует...

1.

Весь вечер Джилл говорила по телефону с Лорой, а совсем поздно, когда уже собралась спать и надела пижаму, вдруг вспомнила:

- Опять твой родственник звонил, перед самым твоим приходом. Ну, который говорит, что он твой брат. Странный. Я спрашиваю его номер, а он: ничего, я - другой раз позвоню. Такая фамилия какая-то... Сидроу?

- А, Сидоров, - вяло отреагировал Дмитрий. Он сидел в кресле и листал журнал. - Никакой он не брат, он кузен, а по-русски это называется двоюродный брат. Вот он и путает.

- В общем, я тебе передала. Видишь, я не забываю, не то, что ты... - И Джилл ушла в свою спальню.

Перелистывая страницы журнала, Дмитрий пытался вспомнить, когда он видел Андрюшу Сидорова в последний раз. Кажется, перед самой эмиграцией, в Москве. Это значит, лет двадцать назад, как минимум. Андрюша был тогда только-только со школьной скамьи и собирался в институт. Помнится, он никак не мог понять Дмитрия: как это - эмиграция? Куда? Зачем? А теперь вот, оказывается, сам в Америке...

Андрюша был сыном маминой младшей сестры, тети Оли. Восемнадцати лет от роду по безумной любви она вышла замуж за романтического героя, красавца -блондина в морской форме по имени Владлен Сидоров. Олины еврейские родственники были в ужасе от этого альянса и самого героя, типичного пожирателя невинно сти в их представлении. Уплывет - только его и видели!.. Все предрекали ей семейную катастрофу - и ошиблись.

Сидоров оказался серьезным, практичным человеком. Прежде всего, никуда он не плавал, а спокойно служил чиновником в Новороссийском порту. Хорошо зарабатывал, не пил, не шлялся, и вообще был образцовым семьянином.

Однако семейная катастрофа все же произошла, хотя и совсем не так, как предсказывали родственники. В шестидесятых годах Сидорова посадили за какие-то дела, связанные с таможней, и дали двенадцать лет. Оля божилась, что Владлен ни в чем не виноват. Она остановилась у сестры, когда с маленьким Анрюшей на руках приехала в Москву ходатайствовать за мужа; это, собственно говоря, и был единственный раз, когда Дмитрий общался со своим двоюродным братом, не считая короткого свидания перед отъездом в эмиграцию. Они были, по сути дела, малознакомыми людьми, несмотря на родство.

А ходатайства жены Сидорову-старшему не помогли. Он прочно сел. Хуже того, в лагерях тяжело заболел. В безнадежном состоянии был досрочно освобожден. Вернулся домой, в Новороссийск, сгорбленным стариком без волос, без зубов, и умер через два года на руках обожавшей его по-прежнему Оли.

Когда и каким образом Андрей Сидоров оказался в Америке, Дмитрий понятия не имел. И сейчас, механически листая журнал, он думал о том, что вот появился этот посторонний, неинтересный ему человек, с которым он обязан общаться, поскольку, видите ли, они родственники. О чем им, собственно, разговаривать? Об их матерях? О жизни в Новороссийске? Начнет еще, чего доброго, расспрашивать о семейной жизни. "Какая Джилл? Твою жену ведь зовут Люба?"

Дмитрий заметил, что держит журнал верхом вниз.

И в этот момент зазвонил телефон. Кто это так поздно? Трубка заговорила по-русски:

- Дмитрий? Андрей говорит, Сидоров. Ну, двоюродный брат.

Пауза - видимо, в расчете на вопль восторга. Дмитрий постарался ответить как можно радушнее:

- Здравствуй, здравствуй. Ты где находишься?

- В Балтиморе, недалеко от тебя.

- Ты что - живешь в Балтиморе?

- Как тебе сказать?... - замялся Сидоров. - В данный момент - да, в Балтиморе. Не то, что живу, лучше сказать - нахожусь.

- А где же ты живешь?

Сидоров помедлил:

- Везде. Я, видишь ли, лицо без определенного места жительства: живу на своей лодке. Можно назвать ее яхтой... с некоторой натяжкой. Плаваю повсюду. Сейчас нахожусь в Балтиморе, потом... "По морям, по волнам, нынче здесь, завтра там". Помнишь такую песню? - говорил он неторопливо, красивым баритоном, с характер ным южно-русским выговором. - А ты-то как живешь? У тебя дочка, наверное, уже большая? Это она к телефону подходила, когда я раньше звонил?

- Да, большая, - ответил Дмитрий и тут же поспешно спросил: - А как же ты на жизнь зарабатываешь, если "нынче здесь, завтра там"?

- Есть много способов заработать на жизнь, это не так уж трудно. Встретимся - расскажу. Ты как насчет того, чтоб повидаться?

Дмитрий замялся:

- Видишь ли, я не такой свободный, как ты. Работаю каждый день... Давай созвонимся в выходной, что ли, и встретимся во время ленча.

- Мне бы хотелось, чтобы ты с Любой приехал сюда, в гавань. В погожий день. Сходим куда-нибудь под парусами. У меня все благоустроено - две каюты, камбуз, ванная с душем. Купаться будем в заливе, загорать. Обед приготовим. Можем переночевать на лодке. Приезжайте!

- Я подумаю, - промямлил Дмитрий. - Созвонимся как-нибудь.

Шансы на то, что Джилл захочет плавать под парусами, да еще с каким-то родственником из России, были минимальными. "I am not an outdoor person", - говорила она о себе. Это означало, что всяким там пешим прогулкам, ночевкам в лесу, лыжам и играм на воздухе она предпочитала вечеринки с танцами и ленчи с подругами. То есть именно то, чего Дмитрий терпеть не мог.

Конечно, в самих по себе сборищах знакомых ничего плохого не было. Все эти адвокаты, врачи, финансисты и бизнесмены обоего пола отличались подлинно американским радушием, терпимостью и деликатностью. Стоя в гостиной с бумажной тарелочкой и пластмассовым стаканом в руках, они непринужденно шутили, обменивались новостями. В разговорах старались обходить все потенциально опасные темы политического, расового или морального характера, чтобы не дай Бог нечаянно не обидеть собеседника. Говорили о спорте. Об автомобилях, о своих детях, рассказывали анекдоты, порой весьма рискованные - дамы поощряли это громким смехом. Танцевали кто во что горазд, главное - в свое удовольствие. В общем, обстановка легкой веселости, любезного приятельства, беспечного флирта. Что тут может не нравиться?

- Да ты послушай, о чем они говорят, - пытался Дмитрий объяснить жене. - Умного слова от них не услышишь! Серьезных книг не читают, в театры не ходят. Твоя любимая подруга Лора - она хоть раз в жизни в опере была? Спроси ее, спроси. Они с Майклом даже в кино не ходят... А танцевать я не люблю, я выгляжу нелепо, когда танцую.

В первые год-два их супружества Джилл горячо возражала, объясняла, что судить об интеллигентности людей по тому, любят ли они оперу или нет, неверное, несправедливо. Человек может не любить поэзию или классическую музыку, но он знает множество других вещей, почему же его нельзя считать интеллигентным? Дмитрий тоже горячился: интеллигент, который не знает поэзию и никогда не бывал в опере?.. просто смешно. Слово интеллигент он понимал в русском значении, тогда как Джилл использовала слово intellectual, имеющее несколько иной смысл.

Однако далеко не все их разногласия объяснялись лингвистическими несовпадениями. Со временем стало очевидно, что почти на все они смотрят по-разному: на политику, домашнее хозяйство, театр, диету. События на Ближнем Востоке, воспитание детей и даже погоду. Самые невинные вопросы вызывали у них разногласия, переходившие в споры со взаимными обвинениями. Джилл объясняла это разницей в возрасте, хотя в начале их супружества, то есть лет пять назад, она говорила: "Подумаешь, шестнадцать лет, это не имеет никакого значения". Теперь разница была уже "почти семнадцать", и это, оказывается, имело значение.

В ближайшую пятницу снова позвонил Сидоров и снова пригласил поплавать на паруснике.

- Приезжайте завтра пораньше. Утром отчалим, походим по заливу, в Аннаполис сплаваем, там красиво. Станем на якорь где-нибудь в тихом месте. Поужинаем, переночуем. В воскресенье вечером будем дома, пусть Люба не беспокоится.

Пришлось ему рассказать, а иначе, подумал Дмитрий, может какая-нибудь "неловкость выйти": например, позвонит он и назовет Джилл Любой... Особенно подробно посвящать кузена в зигзаги своей семейной жизни Дмитрий не стал; сказал только, что с Любой они разошлись лет пять назад, дочка естественно осталась с ней, а сам он живет с новой женой, американкой.

Сидоров отреагировал на это без драматических эксцессов:

- Так приезжай с новой женой. Как ее зовут?

В тот же вечер без особой надежды на успех Дмитрий предложил Джилл в выходные дни поплавать с Сидоровым под парусами. Она неожиданно согласилась, и это согласие, какое-то поспешное и равнодушное, задело Дмитрия.

- Ладно, пусть под парусами, не все ли равно...

Она не договорила, только качнула плечом, но он ее понял: какая разница, все лучше, чем сидеть вдвоем в четырех стенах. В будни они уходили на работу, возвращались домой поздно, особенно Джилл, так что по будням они почти не видели друг друга. Но вот по выходным... "Кажется. Для нее это становится невыноси мым", - подумал Дмитрий.

2.

...Вялое желтое пламя долго лизало сыроватое полено, и наконец пошло по древесному волокну веселыми лиловыми огоньками. С кошачьим фырканьем огоньки вспыхивали крошечными взрывами, бросая искры в ночную темноту.

Дмитрий лежал на земле, неотрывно глядя в костер. Когда это было в последний раз? Когда он смотрел в огонь, лежа на земле? Сорок лет назад в пионерском лагере? Кажется, так.

Все трое изрядно утомились от возни с парусом, от долгого купания на отмели, от приготовления обеда, а потом от самой этой обильной еды с пивом. Собственно говоря, обед состоял из одного блюда - состряпанной Андреем настоящей джамбалаи, как ее готовят Cajuns, потомки французских колонистов, одичавшие в болотах Луизианы. Андрей рассказал, что с позапрошлом году он провел несколько месяцев в дельте Миссисипи, где и овладел этим искусством. Местные жители кладут в джамбалаю всякую мелкую водную тварь, которой так богата дельта - креветки, рачки, гребешки, улитки, - варят это с острыми, пахучими специями и добавляют рис.

Получилась густая ароматная похлебка, такая острая, что в первый момент дух перехватило, но потом ничего - с пивом пошло...

Андрей рассказывал не спеша, прихлебывая пиво и поглядывая на заякоренную в заливчике лодку. По-английски он говорил свободно, хотя и с ошибками, употреблял мореходные термины, незнакомые Дмитрию и Джилл. Речь шла о дальних путешествиях на лодке под парусами. Джилл волновал шторм: как может такая лодка, всего-то каких-нибудь тридцать пять футов длиной, выдержать ураганный ветер и гигантские волны. Ведь перевернется!..

- Перевернется - это еще не самое страшное, - объяснял Андрей своим мягким баритоном. - Лодка устроена так, что возвращается в вертикальное положение: у нее киль тяжелый, с металлом. - И кивнув Дмитрию: - Помнишь, игрушка такая. Ванька-встанька? Тот же принцип.

- А все-таки, что можно сделать, когда начинается шторм? - допытывалась Джилл. Она поднялась с земли и села на бревно.

- Известно, что: задраиваешь и укрепляешь все, что можно, уменьшаешь площадь парусов. Если ветер еще сильней, убираешь паруса совсем.

- А ветер еще сильней, еще сильней... - глаза ее светились в отблесках костра.

Андрей улыбнулся и развел руками:

- Тогда ложишься ничком на нижней палубе и молишься.

- Правда? - ее голос дрогнул. - Вы верующий?

- Абсолютно нет. Но что еще остается делать?

Все трое рассмеялись.

- Серьезно говоря, положение не безнадежное, даже если яхта теряет управление, даже если течь... ну, небольшая, конечно. Ведь у тебя с собой радио, по которому всегда можно запросить помощь. И ближайшее судно придет на выручку - это священный морской закон.

Дмитрий тоже приподнялся с земли и пошуровал палкой костер. Стайки веселых искр устремились в темноту.

- Все же непонятно, - спросил он, - как ты управляешься с лодкой один в плавании. Спать-то когда?

- Ты прав, это проблема. Но в недолгом плавании выдержать можно. Сейчас все объясню. Понимаете, став во весь рост на палубе, я вижу горизонт на расстоянии примерно четырех миль. Эту дистанцию обычные сухогрузы (с ними встречаешься чаще всего) покрывают где-то за четверть часа. Таким образом, осмотрев горизонт и убедившись, что мне не угрожает столкновение, я имею в своем распоряжении спокойных пятнадцать минут для сна. Не много, но со временем привыкаешь просыпаться каждые пятнадцать минут для осмотра горизонта. Однако долго так не выдержишь, нервное расстройство наживешь, поэтому в большие плавания я хожу с матросом. Вдвоем - совсем другое дело.

- Где же ты его берешь, матроса этого? - поинтересовался Дмитрий.

- А вот так: общаюсь с людьми, как сейчас с вами, рассказываю про путешествия, и представь себе, люди увлекаются. Предлагают свою помощь. Приключения и дальние страны манят не только в юности. Правда... - он замялся и, усмехнувшись, добавил: - Правда, чаще не матросов, а "матросок", если можно так их назвать. В общем, девушек.

Джилл даже вскрикнула от неожиданности, Дмитрий рассмеялся и сквозь смех сказал по-русски:

- Ты даешь! Со всеми удобствами, а? Только как ты успеваешь? Горизонт ведь надо осматривать каждые пятнадцать минут...

- А откуда они знают, как управлять парусником? - спросила Джилл.

- Держать курс и осматривать горизонт - это каждый может. Но мы перед плаваньем делаем еще и несколько учебных походов, я объясняю, что к чему. Я теперь как раз ищу компаньона для трансатлантического путешествия.

Дмитрий опять рассмеялся:

- Кому ты предлагаешь - мне или Джилл?

- Это занятие не для семейных, - проговорил Андрей серьезно, даже грустно.

- А как долго длится такое путешествие? - расспрашивала Джилл. Дмитрий давно не видел ее такой оживленной.

- Как спланировать. Можно на год растянуть, а можно и быстрее. Прошлое путешествие длилось полтора года, например. Мы, конечно, не спешили. Сначала дошли до Венесуэлы, оттуда вдоль Атлантического побережья спустились до самого Буэнос-Айреса. По дороге останавливались надолго на Ямайке, в Джорджтауне, в Рио.

- Кто это "мы", позволь поинтересоваться, - прервал Дмитрий.

Андрей ответил не сразу. Словно вспоминая, он посмотрел на лодку; на фоне воды она чернела словно тень большой птицы.

- Изабелла, кубинка из Флориды. Хорошая девушка, толковая. Морское дело освоила отлично, под конец плавания разбиралась не хуже меня. Испанским владела свободно, хотя родной ее язык все же был английский. А смелая какая...

- И где же она, Изабелла?

Андрей покачал головой:

- Не знаю. Когда мы возвращались и по пути остановились в маленьком городке в Доминиканской республике, Изабелле исполнилось тридцать лет. Мы по этому поводу сидели в таверне на берегу и пили белое вино. Вино ее не веселило, она была грустная в тот вечер. "Мне, говорит, уже тридцать, это много, я обязана думать о будущем". Я ей говорю: "А что о будущем? Будем и дальше плавать, если ты согласна. Мне не нужен ни другой матрос, ни другая женщина". Она говорит: "Плавать на лодке - это замечательно. Но только лодка неподходящее место, чтобы растить детей..." И смотрит так серьезно, без улыбки. Я немного растерялся, только сказал: "Я к этому не готов". Мы молча допили вино и отправились дальше. Через три дня добрались до Майами. Попрощались... и с тех пор я о ней ничего не слышал.

История Изабеллы повергла всех в грустное молчание. При свете догорающего костра Дмитрий вдруг заметил, что у Андрея материнские глаза, темные с поволокой, и квадратный отцовский подбородок.

- Слушай, но ведь нельзя же всю жизнь "по морям, по волнам", - прервал молчание Дмитрий. - Когда-нибудь ты осядешь, верно?

- Возможно.

- Ты не думал о том, чтобы выписать тетю Олю... то есть маму? Как она там одна?

- Что ты! - Андрей в полной безнадежности махнул рукой. - Она из Новороссийска не уедет, там ведь могила навсегда любимого мужа. Он погиб, как она убеждена, ради семьи, чтобы обеспечить нам сносную жизнь. Помнишь, как при советской власти?.. Ну, а теперь она должна вечно его благодарить.

Джилл осторожно спросила:

- Сколько ей было, когда она овдовела?

- Тридцать.

- Тридцать? - переспросила Джилл. Это известие ее взволновало. - И она никогда больше не выходила замуж?

- И слышать не хотела. Такого, говорит, как мой Владлен, больше на свете нет, а хуже - зачем? Я, говорит, за двенадцать лет замужества столько счастья видела, что на всю жизнь хватит, хоть сто лет проживу. А между прочим, из этих двенадцати лет он восемь просидел в лагерях. Вот так.

Разговор после этого как-то не клеился. Да и вообще пора было заливать костер и перебираться на лодку для ночлега.

На другой день к вечеру они благополучно вернулись в Балтимор.

3.

Двухдневное плавание на паруснике и вечер у костра произвели на Джилл большое впечатление, Дмитрий видел это отчетливо. Во всяком случае, внешне она стала гораздо сдержаннее, не говорила раздраженно, не вступала в пререкания по каждому поводу, а все больше молчала, сосредоточенно думая о чем-то своем. По-прежнему возвращалась с работы поздно, с мужем почти не разговаривала, и что особенно удивляло Дмитрия, перестала общаться с Лорой, которая до того была любимой подругой. Каждый раз, как звонил телефон, она говорила: "Если Лора, меня нет дома". И чаще всего это действительно была Лора.

Смущенный и даже напуганный поведением жены, Дмитрий пытался заговорить с ней, выведать, что у нее на уме, но нарывался на ничего не значащие ответы. Придя вечером с работы, она тут же удалялась в свою спальню, сбрасывала туфли и валилась на кровать. Так она лежала часами - в перекрученной мятой юбке, с размазанной по лицу краской, - и смотрела в потолок глазами, полными слез. Спали они порознь уже давно.

Что с ней происходит? Ясно, что его она не любит, думал Дмитрий, не нужно прятаться от неприятной правды. Может, она в кого-нибудь влюбилась? Вполне возможно, ей ведь всего тридцать лет. В кого? Ну хоть в того же Сидорова: недурен собою, романтическая личность. И что - пойдет она в "матроски"? Вряд ли: плавать месяцами на лодке без парикмахерской, без Saks 5-th Ave, без вечеринок с танцами?! Невозможно представить.

Как-то раз Дмитрий попытался вызвать ее на разговор прямым вопросом: как ей понравился Андрей и его образ жизни? На эту тему она отреагировала с неожидан ным энтузиазмом:

- Этот твой кузен Эндрю, - сказала она, - уникальная личность, я таких людей не встречала. Он действительно живет так, как хочет, следуя своим идеалам. Он единственный известный мне человек, который управляет своей жизнью, как парусником, а не плывет по течению, как все остальные. На меня он произвел огромное впечатление.

Сказала и ушла в свою комнату, и следующий вопрос застрял у Дмитрия в горле. Что она собирается делать - следовать за ним? Андрей, правда, сказал, что такая жизнь не для семейных людей, но что ей стоит развестись? Во всяком случае, Дмитрий не исключал такую возможность, и сразу подумал об этом, когда однажды, возвратясь с работы, увидел дома необычную картину. Не то, чтобы разор, но все привычные вещи занимали непривычные места, а других привычных вещей не было на месте. Он поспешно заглянул в ее спальню: так и есть, вся ее одежда отсутствовала. Отсутствовали также все эти фарфоровые статуэтки и чашечки, которые она так любила и которые заполняли их квартиру. На столе в кухне под стаканом лежала записка, написанная на домашнем компьютере:

"Дмитрий, твой кузен Эндрю прав: человек должен следовать своим убеждениям. Я убеждена, что нам надо расстаться. Ты ни в чем не виноват, ты такой, как есть. Давай постараемся расстаться по-хорошему, без судов и адвокатов. Я позвоню через несколько дней, попробуем договориться. Очень сожалею. Джилл".

Это вовсе не прозвучало, как "гром среди ясного неба", это назревало давно и постепенно, но все равно Дмитрий был ошарашен. Он сидела на стуле в кухне и перечитывал и перечитывал записку. "Ты такой, как есть"... Давно ли она называла его "самым содержательным человеком", "идеалом мужчины"? Пять лет назад, даже меньше, когда он без памяти влюбился в эту темноволосую, синеглазую, стройную, подвижную женщину, веселую и задумчивую, романтичную и насмешливую, практичную и мечтательную.

Что он сказал тогда Любе? Прямо и честно сказал, что влюблен, как никогда прежде, что жить без этой женщины не может... Люба смотрела на него широко открытыми сухими глазами, пораженная и растерянная. Хотя не могла же она ничего не замечать в последнее время... Что она сказала? Что-то вроде, "А как же Анечкина бат-мицва? Что я - одна буду сидеть на биме?" Ане теперь семнадцать, взрослая девушка. Он пытался установить с ней отношения, но она уклоняется от любых контактов.

Значит все-таки существует на этом свете возмездие? Дмитрий встал со стула и несколько раз прошелся по тесной кухне. Он всегда... ну, с тех пор, как стал об этом думать... был убежден, что жизнь человека состоит из нагромождения случайных событий, и поиски каких-либо закономерностей в ней - это лишь игра ума. Мы пытаемся осмыслить случайности, найти связь между событиями, увидеть в них проявление морального императива и тому подобное. А все это - просто случайные совпадения, не более того. Ведь если, к примеру, Джилл бы не бросила его, они могли бы прожить вместе всю жизнь. Тогда можно было бы считать, что возмездия нет, так получается. В общем, чушь все это.

Есть более конкретный вопрос: к кому она ушла? Дмитрий не сомневался, что просто уйти она не могла, обязательно к кому-нибудь. Наверное, это Сидоров, черт его возьми, больше никого поблизости не видно...

В этот миг зазвонил телефон. Дмитрий схватил трубку - Лора! "Джилл нет дома, она придет поздно" - хотел он сказать привычную фразу, но Лора опередила его:

- Ты знаешь, где она?

- Догадываюсь. Вернее, подозреваю...

- Подозреваешь? А я точно знаю, точно! Она в данный момент находится в "Шератоне" возле аэропорта, на одиннадцатом этаже, в шестьдесят девятом номере. И знаешь с кем?

Дмитрий тяжело задышал в трубку, но никаких предположений не высказал.

- Хелло! Что ты молчишь? - взволновалась Лора.

- Не знаю. Не знаю, с кем она.

- Не знаешь, так знай: с Майклом. Каким Майклом? Моим мужем, вот, каким.

И она громко разрыдалась. Дмитрий молчал, пытаясь придти в себя от новости. Майкл? Как это возможно? Муж ее ближайшей подруги! Ее непосредственный начальник на работе! Лет шесть назад они трое, Джилл, Лора и Майкл, начали работать в одной фирме. Вскоре Майкл и Лора поженились. После рождения второго ребенка Лора ушла с работы, Майкл и Джилл остались. И вот теперь...

- Ты с ним говорила? Что он сказал?

- Сказал, что наша женитьба была ошибкой, что с самого начала он любил Джилл, но женился на мне, потому что Джилл предпочла тебя. Как тебе это нравится? Я ему говорю: и все наши дети ошибка? - Она заплакала еще громче. - А эта сука... что она сказала?

- Ничего. Оставила записку, что уходит. И все.

- Уходит на одиннадцатый этаж в шестьдесят девятый номер... Я их выследила, - простонала Лора. - Давай сейчас туда явимся. Устроим им...

Дмитрий представил себе эту безобразную сцену: растерянных полуголых любовников. Разъяренную Лору, осыпающую упреками то мужа, то Джилл, администра тора гостиницы, прячущего в усах тонкую улыбочку...

- Нет, никуда я не поеду, - сказал Дмитрий решительно. - Ушла, так ушла. Пусть себе тешится в шестьдесят девятом номере, черт с ней. Она таким образом следует своим идеалам и управляет своей жизнью.

Лора вдруг перестала рыдать:

- "Управляет своей жизнью?" Это то, что он мне сказал, его слова. Я, говорит, не намерен больше плыть по течению, я хочу управлять своей жизнью.

Дмитрий хмыкнул в трубку:

- Это не он, это ее идеи, Джилл. Представляю, как она дожимала его этими разговорами...

- Конечно, это все она заварила. - Лорин голос окреп. - Но я не сдамся так легко. Он - отец трех моих детей. Младшей - полгода. Я буду биться насмерть.

На благородном порыве незаслуженно обиженного человека Дмитрий продержался несколько дней, а потом пришло ощущение, что жизнь его разваливается на части, теряет перспективу и смысл. Он стал плохо спать по ночам, днем ходил хмурый и подавленный. Попытался связаться с дочкой, но опять натолкнулся на ледяную стену. Кто-то посоветовал обратиться к психологу, но больше двух визитов Дмитрий не выдержал: психолог поразил его банальностью своих суждений, больше всего он походил на гадалку-цыганку. И тогда, окончательно потеряв надежду наладить свою жизнь, он позвонил Сидорову.

- Хочу с тобой в плавание, - просто сказал он. - Возьми меня в матросы.

- Нет, женатым нельзя.

- А я больше не женат. Почти месяц.

Сидоров реагировал с обычной невозмутимостью, без драматических эксцессов:

- Тогда другое дело. Из тебя может получиться классный моряк, ты воды не боишься, я видел. Хронических болезней нет? Аппендикс вырезан? Прекрасно. Приезжай, потолкуем.

Через два месяца они отчалили в трансатлантическое путешествие, которое окончилось для них трагически. Но об этом как раз все знают, об их гибели писала довольно подробно вся русскоязычная пресса. Англоязычные газеты ограничились сообщением, что два русских яхтсмена, отплывших в кругосветное путешествие из Балтиморской гавани, погибли во время шторма в Атлантическом океане недалеко от Азорских островов.

К этой истории мне хочется добавить то, что я узнал о жизни прочих вовлеченных в нее людей. Так, известно, что Джилл и Майкл переехали в Нью-Йорк, но вскоре разошлись. Он вернулся к Лоре и своим детям, она, говорят, осталась в Нью-Йорке. Мать Андрея Сидорова, тетя Оля, которой должно было хватить счастья на сто лет, не перенесла еще одной трагедии, гибели единственного сына, и умерла от сердечного приступа в Новороссийской городской больнице. Аня Бельцер, дочь Дмитрия, вышла замуж и недавно родила девочку, которую назвали Олга. Имелась ли в виду тетя Оля, не знаю; возможно, это лишь случайное совпадение.

Ведь жизнь, как говаривал Дмитрий, - это бессмысленное нагромождение случайностей.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 16(301) 7 августа 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]