Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 13(298) 26 июня 2002 г.

Михаил ХАЙКИН (Массачусетс)

ЭТО ВАМ НЕ АРГЕНТИНА

Залмана Соловейчика на Гончарной улице все уважали, но так его никто не называл. И вот почему. Раньше евреи вообще не называли друг друга по фамилии, а называли по имени. А так как одинаковых имён было, слава Богу, много, то, чтобы не спутать, к собственному имени добавляли имя отца или матери. Залман Бэр означало Залман сын Бэра, а, к примеру, моя бабушка Либе Хана, Либе дочь Ханы. Залман Бэр был балагула. Балагула на идиш - ломовой извозчик. Залман перевозил на своей колымаге, может быть, больше чем двести пудов различных грузов. Везти такой груз обыкновенной лошади было не под силу, и у балагул были лошади особой породы. Их называли "битюги". Это были огромные, могучие кони с широкой грудью и мощными мохнатыми ногами. Не знаю, осталась ли в Витебске хоть одна такая лошадь.

Залман Бэр был высокий, крупный и сильный человек. Хотя я вам скажу, что среди балагул слабых не было. У них работа была такая, что у слабого сразу кишка лопнет. Все витебские балагулы были сильные люди, но наш Залман был сильнее всех. Сильнее его не было аж до самой Марковщины, а может быть, и дальше. Моя бабушка рассказывала, что как-то вечером, - а это случилось ещё до революции, - к нему прицепились трое хлопцев - "жид, жид пархатый┘", вам это, наверное, знакомо. Так что сделал Залман? Он перебросил двоих через забор купца Макаревича, а третий в это время пустился наутёк. И если иметь в виду, что Макаревич имел привычку спускать на ночь с цепи своих волкодавов, то сами понимаете, что у этих "братков" Залманом дело не кончилось.

А на моей памяти Залман Бэр остановил "конку". Что такое "конка"? Это когда ещё по Большой Гражданской не пустили трамвай, то вагон тащила пара лошадей. И вот случилось так, что упряжь отцепилась, и шлимазл (растяпа) кондуктор вылез её прицеплять, а вагон на тормоз не поставил. И что вы думаете? Вагон, конечно, покатился. Хорошенькое дело! В вагоне паника, женщины в истерике, а вагон набирает скорость. Не знаю, чем бы это окончилось, если бы не Залман Бэр. Он как раз ехал домой. И что он делает? Он прыгает с повозки, догоняет вагон, хватается за крюк и упирается ногами в шпалы.

И что? А то, что вагон-таки остановился. Вот таким был Залман Бэр. Между прочим, эти Соловейчики все были такими. Что его отец Бэр, которого не зря так назвали ("Бэр" - на идиш "медведь"), что его старший брат Нухим, который пропал ещё на первой войне с Германией, что его младший брат Гэнах, или как его все звали, Генька. Но это уже отдельная история.

Залман был очень спокойным и уравновешенным человеком. Всё, что он делал, было прочно, надёжно и добротно. И также прочно, надёжно и добротно было всё в его доме, начиная с ворот и кончая запорами. И если на Гончарной хотели сказать, что вещь надёжная и прочная, то говорили, что она "пункт ви Залман Бэрс а клямке" (точно как запоры в хозяйстве у Залмана).

Всё у него в доме было большое и мощное, кроме его жены Ривки.

Ривка была исключением. Она была совсем не похожа на балагуловских жён. О┘ балагуловские жёны! Это была особая порода женщин. Все они были рослые, широкие, с таким необъятным бюстом и задом, что остальные женщины нашей улицы просто сохли от зависти. Нет, Ривка была обыкновенная женщина. Злые языки говорили, что она уж очень маленькая. Но это было не так. Маленькой она казалась только рядом с Залманом.

Ривка, в отличии от своего невозмутимого мужа, вся кипела от переполнявшей её энергии. Иногда она даже наскакивала на него, на что Залман не обращал никакого внимания. Один раз, правда, Залман осторожно посадил увлёкшуюся супругу на крышу сарая, и спокойно уехал. И Ривка, к удивлению соседей (что она там так долго делает?), просидела на крыше, пока Залман не приехал на обед.

Да, вывести Залмана из терпения, заставить его волноваться было невозможно. На Гончарной говорили, что евреи скорее дождутся Мешиеха, чем Залман Бэр потеряет хоть капельку своего спокойствия. Тем не менее, однажды он всё же потерял его.

Как-то раз, когда Залман приехал домой, Ривка показала ему письмо, которое пришло на его имя. И хотя Залман никогда в жизни ни от кого писем не получал, вы думаете он бросился посмотреть, что там в конверте? Это был бы совсем не Залман Бэр. Нет, он вначале выпряг лошадь, напоил её и задал ей корма. Потом он умылся, переоделся и сел ужинать. Бедная Ривка, которая чуть не умерла от любопытства, пока дождалась мужа, просто сама из себя выскакивала от нетерпения, а ему хоть бы что. Наконец, Залман одел очки и принялся за письмо. Оказалось, что его приглашают придти в банк, а почему и зачем - не написано.

Залман долго рассматривал письмо, но так ничего и не понял. Но на Гончарной про письмо все уже знали, поэтому ничего удивительного не было в том, что к Залману пришло несколько человек, и среди них парикмахер Иче Лэйб, наш уличный олвэйсэр (всезнайка). Вы спросите, почему они пришли? Тогда я спрошу у вас: вы встречали когда-нибудь нелюбопытного еврея? То-то же. Это наша национальная черта. После совместного изучения письма все пришли к выводу, что оно является официальным приглашением. Но для чего приглашают, никто не мог сказать. Правда, Иче Лэйб предположил, что здесь "или-или". Или Залману предлагают кредит для гешефта, или ему хотят увеличить налог. И вы думаете, что Залман хоть немного заволновался? Он как сидел спокойно, так и продолжал сидеть. Тут уже Ривка взорвалась: "Нет, вы только посмотрите на него, - начала она (но близко не подходила, помнила о крыше сарая), - Что ты сидишь, как куль с мукой? Люди за него волнуются, а ему хоть бы что. Может, нам стоит на время уехать к маме в Бабиновичи?" Но Иче Лэйб её успокоил. Он сказал, что беспокоится нечего, что Залмана приглашают всё-таки в банк, а не в ГПУ, так тогда назывались "органы". Другой бы на месте Залмана утречком побежал бы прямо в банк, но он пошёл туда после того, как сделал все свои балагуловские дела.

Когда Залман вернулся домой, его с нетерпением ждала не только Ривка, но и соседи. Все они сразу заметили, что с ним что-то не так. Всегда спокойный и невозмутимый Залман был и взволнован, и растерян, и опечален. Таким его никто никогда не видел. Поэтому можно понять Ривкин испуг.

- Что случилось, Зямэлэ, что произошло? - спросила она с тревогой. Я же говорила, что нужно уезжать к маме.

- Успокойся, - сказал Залман, - ничего плохого нет. Залман явно волновался, и все с любопытством смотрели на него. - Знаете ли вы, что такое Санта Фэ? - спросил он. Все молчали. Представьте себе, никто не знал, что такое Санта Фэ. И не надо из этого делать трагедию. Не все обязательно должны знать, что такое Санта Фэ. Но если человек не знает, то ему лучше помолчать. Это правило такое. Но только не для Иче Лэйба. Он всегда должен был вставить свои "пять копеек".

- Санта-Фэ, - это что-то нехорошее, - сказал он. - Когда нам что-нибудь не нравится, мы говорим "фэ". Правильно?

- Нет, Санта Фэ, - это город такой, и находится он в Аргентине, - сказал Залман и замолчал. И когда у всех всё начало чесаться от нетерпения, он тихо добавил, - в этом городе, оказывается, живёт мой брат, Генька┘ - Он снова замолчал и потом сказал, - Генька прислал мне десять американских долларов, - и слёзы навернулись у него на глазах.

Все были ошарашены. Во-первых, от того, что Генька Соловейчик офун цулохес (на зло врагам) всё-таки жив. Во-вторых, от того, что он не только жив, но и живёт неплохо, раз послал своему брату аж десять долларов. А на Гончарной даже дети знали, сколько всего можно было купить ТАМ на эти доллары. И в-третьих┘ это же кому сказать. У Залмана Бэра, у невозмутимого Залмана Бэра на глазах - слёзы.

Если сказать, что на Гончарной не было человека, который бы не знал историю про Геньку, то это всё равно, что ничего не сказать. Её не просто знали, ею гордились, особенно мы, мальчишки. Генька был нашим кумиром. И если кому-нибудь из нас случалось поспорить с мальчишкой не с нашей улицы, то последним словом, которым мы сражали своего противника было: "Может быть, ты мне ещё скажешь, что Генька Соловейчик жил на вашей улице?" Я думаю, что эта история передавалась бы от поколения к поколению, как устная Тора, если бы┘ Если бы евреи с Гончарной не нашли свою смерть в противотанковом рву под Витебском. А от самой Гончарной улицы ничего не осталось, даже названия.

Генька не был балагулой, как его отец и братья. Он был маляром. И вот, он как-то работал в магазине Розенберга на Вокзальной улице у Старого моста. В этом доме уже в моё время открыли универмаг. У этого универмага я простоял не одну ночь, занимая очередь, куда меня ставили за галошами, ситцем, ботинками┘ А у моста всегда стоял городовой, при усах, шашке. Генька этому городовому чем-то не понравился.

- Эй, Ицик, - крикнул он ему, - ходи сюда! Но Генька даже не обернулся. Тогда городовой догнал Геньку, и у них произошёл такой разговор.

- Я не Ицик, я Гэнах.

В ответ городовой так бьёт Геньку, извините, по зубам, что он падает на мостовую. И попробуй дать сдачи, когда у того шашка и наган.

- Ты - Ицик, - кричит городовой, - запомни это, пархатый жид!

Но городовой не знал, с кем он связался. Генька был, что называется, сорви-голова, и это знали не только на Гончарной. На следующий день Генька приглашает своих товарищей-маляров посмотреть, как он сказал, на интересный театр. Они выходят из магазина Розенберга. Городовой стоит на своём месте. Генька подходит к нему.

- Я Генах Соловейчик! - громко говорит Генька. - Запомни это, свиная морда.

И не успел городовой опомниться, как Генька сбивает с него фуражку и надевает ему на голову ведро с краской. Что потом было с городовым, никто не знает, но Генька из города исчез. Говорили, что его видели в Одессе, но это было ещё до революции. И вот, через столько лет он объявился.

┘Когда все понемногу пришли в себя, встал вопрос, что теперь делать. И тут поднялся такой гвалт, какой могут устроить только евреи, когда решают что-нибудь совместно. Это тоже наша национальная черта. Все кричали и размахивали руками, только один Залман Бэр сидел в стороне и думал о чём-то своём. Каждый, не стесняясь в словах, отстаивал своё мнение. И такие выражения, как: "Откуда Вы, такой умник, взялись?", или "То, что Вы предлагаете, - это курам на смех", были самые вежливые. Конечно, это ни к какому согласию не привело, потому что всем известно, что даже у двух евреев три мнения. Не верите? Тогда посмотрите на правительство Израиля.

Короче, споры продолжались. И тут Ривка так стукнула рукой по столу и так крикнула "Швайгт!", что все вначале даже удивились, а потом замолчали.

- Что мы имеем на сегодняшний момент, - сказала Ривка. - На сегодняшний момент мы имеем моего мужа, его брата и десять долларов. Залман сейчас не с нами, а где-то. Вы только на него посмотрите. Генька живёт в своей Аргентине и не знает, какой шум поднялся за его доллары. И, наконец, мы имеем доллары, хотя их ещё надо получить. Поэтому я хочу спросить так. Что нам делать с этими долларами?

После её слов первым пришел в себя наш хохэм (умник) Иче Лэйб.

- Я хочу сказать, уважаемая Ривул, что Ваши слова произвели на меня большое впечатление. Это - во-первых. А во-вторых, что касается долларов, то на них у нас ничего не купишь. Их надо обменять на рубли. Здесь имеются три момента. Их можно обменять или в банке, или в торгсине (тогда были такие магазины, которые покупали у населения драгоценности и валюту), или у перекупщиков.

И опять начались споры, но, наконец, все согласились вот с чем. С перекупщиками лучше не связываться, риск большой. В торгсин нести - тоже есть риск. Какой? А вот какой. Зэлику Цукерману с Большой Гражданской зачем-то срочно понадобились деньги, и он понёс в торгсин какую-то брошку. И что вы думаете? К нему-таки ночью приехали в гости два мальчика в кожаных куртках и увезли его с собой. Если бы Зэлику попался не еврей, то он может быть и выкрутился бы. Но ему не повезло. Им занялся Лёвка Гордон. Кто такой Лёвка Гордон? Раньше "эр из гивэн а гурништ" (был ничто), говорила моя бабушка, но при большевиках он стал важной птицей, ходил весь в черной коже, размахивал наганом. Лёвка принялся за Зэлика с такой талмудистской дотошностью, что тот через пять дней отдал им всё, что припрятал на чёрный день. Правда не сразу, а в три приёма. И когда Зэлика привезли домой - сам он ходить уже не мог, то одежда висела на нём, как на вешалке. Хотя у Ривки, кроме обручального кольца и серёжек, которые когда-то подарил ей Залман, ничего не было, она рисковать не хотела. Таким образом, остался последний "момент" - банк. Всё это Ривка объяснила мужу, когда он очнулся от своих воспоминаний.

Весь вечер и половину ночи она описывала Залману свои планы по поводу денег. Она давно мечтала о бархатной жакетке, такой как у Златки, жены часового мастера Соломона Рудермана, и высоких чёрных ботинках на шнурках. Она проговорила бы всю ночь, но Залман больше не выдержал. Он захватил свой тулуп и пошёл спать в сарай, на сено.

Теперь слушайте дальше. Утром Залман сказал Ривке, что идёт прямо в банк, вместе с Иче Лэйбом - они так договорились. И ушёл. Ушёл и ушёл. И нет его. Нет к обеду, нет после обеда. Ривка и Рахиль, жена Иче Лэйба, уж не знали, что и думать.

И вот они являются┘ Ривка было уже открыла рот, чтобы сказать Залману пару "ласковых" слов, но, взглянув на него, рот закрыла. Лицо у Залмана было, наверное, такое, как у Моисея, когда он увидел, что евреи, пока он разговаривал с Богом, опять изготовили себе идолов. Залман кипел, как вулкан. Он так саданул сапогом калитку, что она слетела с петель. Ни на кого не посмотрев, он зашёл в дом. Следом за Залманом во двор протиснулся Иче Лэйб, всем своим видом показывая, что Залмана лучше не трогать.

- Что случилось? - спросила у него перепуганная Ривка. И вот что Иче Лэйб рассказал.

- Когда мы ещё только подходили к банку, нас встретил Моня Сироткин. Помните? Его отец ещё держал скобяной магазин. Так этот Моня (как он только узнал?) стал уговаривать Залмана продать ему эти доллары. И когда Залман решительно отказался, Моня сказал: "Рэб Залман, я умываю руки, пусть ваши доллары сожрёт этот банк, но вы ещё пожалеете об этом, чтоб я так жил". Он как в воду смотрел. Когда Залман в банке сказал, что хочет вместо долларов получить рубли, то посмотреть на него прибежали, наверное, все, кто в этом банке работал. Одни стали нагло говорить, что здесь что-то не чисто, что эти евреи (они, видимо, имели в виду и меня) определённо что-то замышляют. Другие, наоборот, говорили, что нет, что их соседи, хоть и евреи, но очень порядочные люди. Залман этого не слышал. Он был у кассы. Вот тут всё и произошло. Когда Залману выдали деньги, он глазам своим не поверил и решил, что кассирша ошиблась. Но она сказала, что всё правильно. Тогда Залман спокойно стал объяснять ей, что в Аргентине на десять долларов можно купить очень много - а что он может купить на эти гроши? В ответ эта наплоенная сиксэ (нееврейка с перманентом) с поднятым на него голосом сказала, что она дала ему по курсу, который сейчас в стране. И нечего ей морочить голову своими еврейскими примерами. Здесь ему не его Аргентина, а Советский Союз. На эти слова Залман, во-первых, швырнул ей эти деньги, и, во-вторых, голосом, от которого у меня до сих пор заложено в ушах, сказал, что он чихать хотел на их курс и пусть ему отдадут его доллары. Тут вмешался и я. Что вам сказать? Поднялся большой скандал. И что в результате? А то, что Залман и я оказались в милиции, где нас продержали целый день, и ещё выписали штраф за хулиганство в общественном месте.

- Ему дали столько, что на такие деньги даже курицу к пасхе не купишь.

Ривка была потрясена. Она не могла смирится с тем, что из-за какого-то курса она лишилась бархатного жакета и высоких черных ботинок на шнурках. И когда разговор заходил, что у нас это не то, и то не это, она говорила мит а книп (с подковыркой): "А чтобы вы хотели? Это вам не Аргентина. У нас сейчас такой курс".

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 13(298) 26 июня 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]