Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(297) 12 июня 2002 г.

Наум ЦИПИС (Германия)

ВОСПОМИНАНИЕ О НОВЕЛЛЕ

А.С.Пушкин. Автопортрет

Зал культурного центра общины при бременской синагоге был переполнен. На сцене четырнадцать человек: бывшие - артисты, писатели, инженеры, учителя, музыканты, ученые… рисованный портрет Пушкина. На столике перед портретом - трость, цилиндр. Цветы. Томик стихов. Свеча.

25 мая 200 лет со дня рождения Пушкина. В пику официозному девятому валу патриотической истерии вознесения и маскирующейся коммерциализации этого праздника на родине поэта - на нашей родине… - решили собраться по-домашнему и рассказать ему нашу память и любовь.

Читают его и свои стихи, прозу, письма, говорят о первом знакомстве с поэтом, о том, кем был в судьбе… Я рассказываю о "пушкинском" случае со мной.

Одна знакомая подарила мне билет-приглашение, которое было разослано женой поэта самым близким его друзьям. Вот его текст.

"Наталья Николаевна Пушкина, с душевным прискорбием извещает о кончине супруга ее, Двора Е.И.В. Камер-Юнкера Александра Сергеевича Пушкина, последовавшей в 29 день сего января, покорнейше просит пожаловать к отпеванию тела в Исакиевский собор, состоящий в Адмиралтействе, 1-го числа февраля в 11 часов до пополудня."

Приглашение это исчезло вместе со многими моими бумагами во время переселения редакции журнала, где я тогда работал. В дни переезда я был в командировке, а когда вернулся в Минск…

Мне жаль, что этот желтоватый листок плотной бумаги с подписью Натальи Николаевны пропал. Я думаю, что папку, в которой он лежал вместе с первыми набросками пушкинской новеллы, просто выбросили в макулатуру. Новелла же, которую я хотел написать в знак благодарности к женщине, так щедро отдавшей мне реликвию, осталась ненаписанной. Ее-то, точнее, ощущение ее, я и рассказал в тот вечер. Попробую воспроизвести это на бумаге.

Но прежде - тоже пушкинское, с долей мистики и связанное с новеллой, с тем, как "нехотя", боясь и не решаясь, все же написал ее. Касание Пушкина, его земли, праха, воздуха пушкинских мест - все это предшествовало прикосновению духовному, которое впоследствии, много лет спустя, и оборотилось "живой" картиной - новеллой этой.

…Семинар, который ежегодно проводило Всероссийское театральное общество и участником которого я был полтора десятка лет, в тот раз проходил не в Москве, как обычно, а в Пскове. Достопримечательности показывал сам мэр, влюбленный в театрализованные зрелища. Мэр же и организовал поездку в Пушкинские Горы. Кто там был, тот знает, какие чувства испытываешь на земле, где Пушкин ходил, мечтал, любил - писал… Волшебство одних только названий, не говоря о видениях - Тригорское, женщины семьи Вульф, Михайловское, аллея Керн, скамья Онегина, избушка Арины Родионовны… Коллекция самоваров Гейченко, его молодая жена и скабрезные частушки, которые сам он, уже слегка тронутый маразмом, пел нам на встрече, устроенной опять же мэром. Хорошо хоть такого успел я увидеть Гейченко, сделавшего больше, чем вся советская власть, чтобы современная Россия имела Пушкина.

А потом была могила Поэта. Скромная и простая могила гения русской земли…

За день до этого мы были в главном соборе псковского Кремля. Слова не нужны - нужно поехать и увидеть. Умели строить на Руси и верить умели. Под сводами этого собора наперечувствовались мы чувств высоких и непонятных нам, атеистам, а на выходе купил я у старухи-богомолки тонкую свечку темного воска. Купил, как мне показалось, пожалев старуху. Положил в карман куртки и забыл.

И вот, стоим мы у ограды пушкинской могилы и вспоминаю я о свечке… Достал, зажег от зажигалки и, опустившись на колено, - иначе через запертую ограду не достать, - поставил ее на ступеньку надгробия. Поставил свечку Пушкину. Тишина… Словно и не стояли вокруг люди.

Потом многие подходили, благодарили, жали руку. Похлопывали по плечу… А я молчал о том, что не была та свечка куплена мной заранее для Пушкина. Тому, видно, следовало быть. Что-то во мне знало, что надо ее в соборе именно - не в магазине - купить, эту темную поминальную свечу. И получилось, что поставлена она была не от меня одного - от старухи той в черном одеянии, всего семинара, собора псковского… Я только поставил.

Тонкая темная свеча - она горела высоко и спокойно, воздух почти не колебал пламя.

А теперь новелла. Виделось мне такое…

Предутренняя прохлада южного города, размытые уходящим туманом домики кишиневской окраины. За ними - степь. Дальние огни таборных костров. Оттуда, из степи, идет человек, тонкий силуэт его хорошо виден - быстро светлеет. Человек проходит узкими улочками к центру и ни одна из кишиневских собак его не облаяла. Теперь видно, что человек невысок молод и кудряв. Белоснежная рубаха распахнута и открывает крепкую смуглую грудь. Он бос, он идет по росистой траве, держа штиблеты в руках. У него светлое лицо. Смуглое, но светлое. Он весь еще там, в степи, с любимой и незабвенной…

"Мэ тут камам, овер чирикло свободу!.." "Я тоже люблю тебя, душа моя, но больше, чем птица свободу… Я люблю тебя, как жизнь! Зря, зря я думал, что не создан для счастия. И зря думал, что хватит мне независимости. И опять ошибался. Ты моя желанная зависимость. Я рад тебе, я люблю тебя, душа моя. Как удачно соединила ты мое желание счастия, вдохновения, прогульных ночей и любви! Как жаль, что судьба только на время дает мне тебя… И уж как я волен сумасбродить, но и мне свет положил предел: не дадут тебе быть мне женой… Мэ тут камам…"

…А навстречу полковник Михаил Федорович Орлов, кто в Кишиневе 16-й пехотной дивизией командовал. Руки раскинул: "Мой дорогой Пушкин!" И стал декламировать: "Когда легковерен и молод я был…" "Уже знаешь?" - улыбнулся Пушкин, уходя от печальных и светлых мыслей своих. "Весь Кишинев уже знает!" "Надо же… Только два дня, как написал", "Ну, ты скажешь, Пушкин! Так ведь кто написал!" "Да, на Руси молва всегда перед человеком успевает". "В данном случае, дорогой мой друг, это называется слава". А вот молва, которая прибавила Пушкину славы не только, как первому стихотворцу России, молва была, когда до Кишинева дошло известие о жалобе содержательницы московского публичного дома полицмейстеру столицы. Как там она? "Пушкин развратил моих бедных овечек". Ты тогда стал знаменитостью среди моих офицеров. Они же думали, что только то и делаешь, что сочиняешь стихи, - и Орлов расхохотался. - Постой, а ты откуда в такую рань… да еще босой!" "От любви я, полковник…" "Никак попрощался?" "Наверное…" "Не горюй. Любви, как и стихов, на все твои дни хватит". "Хватит, конечно, но с каждой расставаться, что умереть". "Вот вы, поэты, всегда трагедию из ничего сделаете. Чуть что - сразу на краю пропасти! Так ведь, Пушкин, дума моя, в каждую не нападаешься! Ты вот что, штиблеты-то надень, а то, кто увидит, - завтра по городу: Пушкин голый ходил!" Они обнялись и разошлись.

Прошло время. До Петербурга дошел слух о скандальном кишиневском романе молодого графа Иловайского с таборной цыганкой. "Как зовут цыганку?" - спрашивал Пушкин. "Ее сиятельство Татьяна Алексеевна, - отвечали ему. - Пошел сынок Ильи Степановича поперек света и - победил! Красивая жена у графа, а красота преград не имеет. Если еще к этому любовь… теперь у себя весь свет принимают".

…Татьяна… "Мэ тут камам…" Не судилось. Не был смелым, где надо. А ведь на дуэлях под пули шел, как на прогулку! Не та смелость для любви нужна, Пушкин. На дуэли только о себе и помнишь, себя одного и видишь. А тут себя забыть надо - только она одна и есть. Тогда может сложиться. Редкое счастье.

Многие меня разоблачали, да никто не разоблачил, потому что я прежде всех себя открыл, все мой стих обо мне сказал. Много на мне, но не больше, чем на человеке. А самым большим грехом грешен я перед Наташей… Умолил выйти за себя без великой на то любви. Хотел за нее и детей от судьбы спрятаться, от грозы и самой смерти. Ото всего можно уйти - только не от себя, Пушкин. То-то.

Ее сиятельство… Татьяна Алексеевна… И вправду сиятельство. Как сияли угли костра, грея их в остывающей степи, как сияли ее глаза, и как светились их души… И светла была ночь… Таня, Танечка, Танюша - Сиятельство твое имя. Ты - Радость, Счастье, Поэзия! Ты - чудное мгновение! В который раз! Татьяна…

Полетал, Пушкин? Опустись на землю, вернись из степи под Кишиневым в Петербург, в смертную твою постель, - ах, как незаладился тот выстрел…

К жене иди, к детям. Ты сам выбирал, тебе и нести. И нес бы, да недолго осталось.

… - Наташенька…

- Что тебе, Саша? Я здесь. Болит?

- Привык. Скоро перестанет. Скоро все перестанет… Наташа, у меня перед многими долг останется… Нет, не в деньгах, то была бы малая хлопота… А вот по душе… Пошли приглашение Татьяне Алексеевне Иловайской попрощаться со мной, и на словах, уж после всего, скажи, что кланяюсь ей… Что кланялся… не отводи глаз - то до тебя было. Ты мне родная, все до тебя - только утехи. Может, одна-две любви и было, да не выросли, убились. Или я убил?

- Саша, тебе нельзя волноваться…

- Мне уже все можно.

- Не говори так! Хочу, чтобы ты жил! Слышишь? Я люблю тебя! Ты мне муж!

- Я всегда тобой любовался… ты и сейчас очень красивая… Спасибо тебе за детей, Наташенька, и за стихи спасибо… Я тебе тоже муж…

…Графиня проснулась засветло, словно кто разбудил. Она только вчера вечером вернулась с мужем из Италии и, уставшие, они сразу отправились в свои спальни. Проснувшись, графиня прислушалась к себе: и дум-то особых не приходило, а на душе было неспокойно. Так и пролежала с тревожной душой до рассвета. Утром старая цыганка, еще кишиневская таборная, принесла завтрак в постель и на маленьком серебряном подносе письмо. "Сказали: в собственные руки". Сделав глоток ароматного темного чая, графиня открыла конверт. "…Наталья Николаевна Пушкина покорнейше просит… к отпеванию тела…"

О Господи! Что же ты надела! …Возможно ли это!

…Я люблю тебя, как жизнь!

Мэ тут камам…

Старая цыганка вошла в спальню, чтобы собрать свою любимицу к новому дню и увидела рыдающую графиню, которая прижимала к лицу листок бумаги. "Прости, сердце мое, за плохую весть. Как утешить тебя, чем помочь?" "Ничем, няня. Это, как болело, так и будет болеть всю жизнь…"

На отпевании дальше всех от гроба Пушкина стояла самая красивая женщина Петербурга. Строгая, прямая, вся в черном. В глазах ее стыла боль. И только раз шевельнулись губы, которые когда-то, забыв себя, в любви и страсти целовал поэт. "Мэ тут камам… Как жизнь".

То, что вы прочли, давно должно было написаться, а не получалось. Наверное, на время освободилась душа и захотелось ей полетать…

А вечер памяти поэта удался. Была атмосфера, собравшимся было тепло, на один вечер Пушкин соединил их чувством сопричастности к несчастной родине, друг к другу, к великому человеческому чуду - к поэзии, родившейся на русской земле.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(297) 12 июня 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]