Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(297) 12 июня 2002 г.

Маргарита ДУХАНИНА (Москва)

"МОНАСТЫРЬ МУЗ"

К истории творческих и личных взаимоотношений  Г.Н. Кузнецовой, И.А Бунина, Л.Ф. Зурова, В.Н. Муромцевой­Буниной, М.А.Степун.

Покинув Россию и поселившись окончательно во Франции, Бунин часть года жил в Париже, часть - на юге, в Провансе, который любил горячей любовью. В простом, медленно разрушавшемся провансальском доме на горе над Грассом, бедно обставленном, с трещинами в шероховатых желтых стенах, но с великолепным видом с узкой площадки, похожей на палубу океанского парохода, откуда видна была вся окрестность на много километров вокруг с цепью Эстереля и морем на горизонте, Бунины прожили многие годы. Мне выпало на долю прожить с ними все эти годы…

Галина Кузнецова. ГРАССКИЙ ДНЕВНИК.

Маргарита Духанина родилась в 1971 г. в Москве. Историк (окончила Российский государственный гуманитарный университет). Работает старшим научным сотрудником в Архиве русского зарубежья Дома-музея Марины Цветаевой. Автор монографии "Жизнь и творчество поэта Софии Парнок. 1885-1933 гг." (М: Высшая школа, 1995), поэтического сборника "Стихотворения" (М: ЛЕДА, 1996), пьесы "Божьи твари" (2001). Публиковалась в журналах "Галерея", "Остров"; газетах "Достоинство", "Спесивцев Вражек" и др.

Не так давно на российские экраны вышел фильм Алексея Учителя по сценарию Дуни Смирновой "Дневник его жены", собравший несколько престижных кинематографических премий. К сожалению, несмотря на зрелищность, занимательность и художественный профессионализм картина лишь поверхностно показывает сложнейшую психологическую ситуацию в семье И.А.Бунина, не претендуя на какое бы то ни было обобщение и анализ. О главной же героине драмы - Г.Н.Кузнецовой - из фильма нельзя узнать практически ничего. Кем же была эта удивительная женщина, какую роль сыграла в судьбе Бунина и как сложилась ее собственная жизнь? На все эти вопросы позволяют ответить многочисленные источники дневникового и мемуарного характера, на основании которых и была написана данная работа.

1

Галина Николаевна Кузнецова родилась 27 ноября (10 декабря) 1900 года в Киеве. Сведения о ее жизни в России до эмиграции скудны и обрывочны. Известно, что она окончила Первую женскую гимназию Плетневой и довольно рано, в 18 лет вышла замуж за офицера белой армии Д.М. Петрова, вместе с которым в 1920­м году уехала сначала в Константинополь, затем - в Чехословакию. По слабости здоровья - климат оказался вредным для легких - она оставила Чехию и с 1924 года жила в Париже.

Первые литературные опыты Кузнецовой относятся ко времени ее учебы во Французском институте в Праге. С 1922 года ее стихи и рассказы появляются в различных периодических изданиях.

Знакомство с И.А.Буниным, перевернувшее всю жизнь Галины Николаевны, произошло в Париже, в 1924 году. В дневниках И.А. Бунина и В.Н.Буниной под редакцией Милицы Грин ("Устами Буниных", Посев, Франкфурт­на-Майне, 1981 г.) я не нашла упоминания об этой встрече; впрочем, как именно это произошло - быть может, не суть важно (существует версия, что Галина Николаевна впервые встретилась с Буниным по просьбе одного из профессоров Французского института, которому было необходимо что­то передать писателю). Важно другое - знакомство быстро переросло в пылкую взаимную привязанность. Вскоре об этом романе говорит весь литературный Париж: "Начались недоразумения в ее семье. Она стала поздно приходить вечером… говорила: для меня это большое счастье, теперь я учусь… великий человек… Их роман получил широкую огласку… Бунин убедил Веру Николаевну в том, что между ним и Галиной ничего, кроме отношений учителя и ученицы, нет. Вера Николаевна, как это ни кажется невероятным, поверила… Поверила оттого, что хотела верить" - писала в одном из своих писем И.Одоевцева. Так или иначе, в мае 1927 года, оставив мужа, Кузнецова поселяется в доме Буниных в Грассе на юге Франции, в Приморских Альпах. Она удивительно легко справляется с ролью ученицы и приемной дочери (Бунин был на 30 лет старше) знаменитого писателя, сохраняя при этом достаточно толерантные отношения с его женой, В.Н.Муромцевой­Буниной. По воспоминаниям И.Одоевцевой, Вера Николаевна "полюбила эту бедную Галину чрезвычайно… И Галина ее очень любила. Галина была такая простенькая, миленькая, очень красивые у нее глаза были. Она немножечко заикалась - очень мило… невинная провинциалочка… Роковая женщина? Ничего подобного…"

Однако на самом деле, конечно, все складывалось не так гладко. Достаточно обратиться к дневникам В.Н.Буниной, чтобы убедиться в этом. "Хочется, чтобы конец жизни шел под знаком Добра и Веры. А мне душевно сейчас трудно, как никогда. … По христианству, надо смириться, а это трудно, выше сил" (23 апреля 1927 года), "Теперь мне нужно одно: быть с Яном… ровной, ничего ему не показывать, не высказывать, а стараться наслаждаться тем, что у меня еще осталось - т.е. одиночеством, природой, ощущением истинной красоты, Бога…" (31 мая 1927 года). По­началу отношение Буниной к ученице мужа далеко от симпатий: "Г.Н. встает в 11 часу. Ей жить надо было бы в оранжерее. … Она слаба, избалована и не может насиловать себя…".

Кузнецова, в свою очередь, тоже находила у Веры Николаевны множество недостатков. По всей видимости, она искренне считала, что могла бы стать Бунину "лучшей женой", и даже питала некоторые надежды на этот счет. Сложившийся быт семьи, особенности отношений супругов ее раздражали. Ей казалось, что Вера Николаевна своим вечным соглашательством поддерживает и растит в Бунине худшее, например, его склонность к постоянной ипохондрии: "Раздражаюсь на В.Н., которая пугает его (Бунина) беспрестанными советами лечь, не делать того или другого, говорит с ним преувеличенно, торжественно­нежным тоном. Он от этого начинает думать, что болен серьезно…"

Соперниц во многом примирило время. Когда обе поняли, что положение их не изменится, и им придется существовать под одной крышей так долго, как это будет угодно "мэтру", они сделали все возможное, чтобы облегчить жизнь и себе, и ему.

Пожалуй, еще и благодаря мягким, "ангельским" характерам обеих женщин, о чем свидетельствуют все без исключения современники, им удалось не только примириться, но и полюбить друг друга. Писатель и мемуарист В.С. Яновский, автор умных и язвительнейших воспоминаний об эмигрантской среде 20­40­х гг., говорит об В.Н. Буниной с редким уважением и пиететом: "Это была русская ("святая") женщина, созданная для того, чтобы безоговорочно, жертвенно следовать за своим героем - в Сибирь, на рудники или в Монте­Карло и Стокгольм, все равно! … Она принимала участие в судьбе любого поэта, журналиста, да вообще знакомого, попавшего в беду, бежала в стужу, слякоть, темноту…" Галина Николаевна очень скоро почувствовала на себе заботу и истинное расположение Веры Николаевны, и напряжение, нервозность первых недель, когда Бунина демонстративно уходила к себе в комнату, оставляя Кузнецову встречать приехавших гостей (например, В.В.Шульгина) уступили место умиротворению и дружбе. "Я замечала несколько раз, - пишет в своем дневнике Кузнецова, - что хуже себя чувствую, когда В.Н. в дурном состоянии, и веселею, когда оно делается легче…". Именно в это время и в душе Буниной произошел перелом: "Идя на вокзал, я вдруг поняла, что не имею права мешать Яну любить, кого он хочет, раз любовь его имеет источник в Боге. Пусть любит Галину, Капитана, Зурова - только бы от этой любви было ему сладостно на душе".

Итак, благословение было дано. Кажется, после этого жизнь на Бельведере налаживается, и он уже не представляется Кузнецовой "в сущности, таким нервным домом". Дни проходят в постоянной работе (женщины перепечатывают набело первые книги "Жизни Арсеньева"), вечера тихи и идилличны: "И.А. читает вслух книгу Бруссона о Франсе, а мы с В.Н. что­нибудь шьем", "Бегаю в аптеку, в лавки в город, мою вечером посуду и целый день вперегонки с В.Н. исполняю поручения Ивана Алексеевича…".

Окончательно быт и устои этой своеобразной семьи сложились, когда в ноябре 1929 года в нее органично влился Л.Ф.Зуров, молодой писатель, "выписанный" Буниным из Прибалтики. Картина обрела некоторую законченность: Вера Николаевна называла дом в Грассе "монастырем Муз", очевидно, подразумевая, что все домочадцы так или иначе связаны с литературой (сама она, как известно, писала газетные фельетоны, очерки, всякого рода "заметки" и воспоминания "Наши странствия" и т.п., не говоря уж об остальных троих - "профессиональных литераторах"). По части проведения досуга или всякого рода совместной деятельности семья (если была не в полном составе) чаще всего разбивалась на пары: Кузнецова и Бунин, Зуров и Бунина. Однако не исключались и другие варианты: Кузнецова и Зуров, Бунины; Бунина и Кузнецова, Бунин и Зуров (об отношениях последних следует сказать особо: "Зуров в присутствии Бунина вел себя по меньшей мере странно: молчал, редко обращался к нему прямо, а когда И.А. что­то рассказывал, то Зуров прислушивался с улыбкой… точно знал какую­то правду о Бунине, которая противоречила всей видимости. Позже, когда Зуров заболел, он грозился неоднократно зарезать Бунина, и на долю Веры Николаевны выпала нудная роль не только ухаживать за больными, но и охранять их от острой бритвы" - свидетельствует В.С. Яновский. По воспоминаниям И.Одоевцевой, "была трагедия, были страшные скандалы, настолько, что они с Буниным даже дрались… Вера Николаевна очень его защищала…".) Что же касается сугубо интимных отношений внутри данного более чем странного союза, то внимательное прочтение всех дневниковых записей и воспоминаний позволяет предполагать следующее: таковых вообще не было, несмотря на молодой возраст Кузнецовой и Зурова, да и вообще, общий накал страстей. Так что, называя грасский дом "монастырем", Вера Николаевна, возможно, не грешила против истины.

Однако с легкой руки (и острого языка) В.Ходасевича, в эмигрантской среде прижилось другое название для семейного феномена в Грассе: "бунинский крепостной театр".

Увы, если обратиться к страницам "Грасского дневника" Кузнецовой, то становится понятно, что Ходасевич был не так уж неправ. Порядки здесь царили во­истину самодержавные. Во время зимних наездов в Париж у Кузнецовой выдается несколько отчасти свободных вечеров, что вызывает у Бунина неудовольствие: "Моя частичная "эмансипация" его раздражает, расстраивает". Зато в Грассе Галина Николаевна под постоянным присмотром: "Я не успеваю быть одна, гулять одна…". Положение Кузнецовой вызывает беспокойство Веры Николаевны: "…я ночевала с Галей. Много говорили, как ей быть, чтобы больше получить свободы", "Жаль мне Галю да Леню. Оба они страдают. Много дала бы, чтобы у них была удача. Яну тоже тяжело. Сегодня он сказал мне: "Было бы лучше нам вдвоем, скучнее, может быть, но лучше". Я ответила, что теперь уж поздно об этом думать".

Зуров, человек сложный и психически неуравновешенный, пребывает в постоянном унынии, что только усугубляет общую тяжелую атмосферу в доме: "З. вчера говорил мне, - записывает Кузнецова в дневнике, - что у него бывает ужасная тоска, что он не знает, как с ней справится, и проистекает она от того, что он узнал, видел в Париже, из мыслей об эмиграции, о писателях, к которым он так стремился. И я его понимаю".

Давний друг семьи И.И.Фондаминский, тоже в свое время деливший кров с Буниными и потому отлично понимающий, что к чему, своими наездами в гости и разговорами постоянно растравляет и без того неспокойную душу Кузнецовой: "В неволе душа может закалиться, куда­то даже пойти, но мне кажется, все­таки будет искривленной, не расцветет свободно, не даст таких плодов, как при свободе", "Вы могли бы все бросить. Но я знаю, что вы выбираете более трудный путь. В страданиях душа вырастает. Вы немного поздно развились. Но у вас есть ум, талант, все, чтобы быть настоящим человеком и настоящей женщиной".

Кузнецову смущала не только и не столько ее личная "несвобода". Создавшаяся ситуация усугублялась тем, что молодая писательница фактически была лишена возможности работать и совершенствоваться в своем мастерстве. "…нельзя садиться за стол, если нет такого чувства, точно влюблена в то, что хочешь писать. … У меня теперь никогда почти не бывает таких минут в жизни, когда мне так нравится то или другое, что я хочу писать", "… нельзя всю жизнь чувствовать себя младшим, нельзя быть среди людей, у которых другой опыт, другие потребности в силу возраста. Иначе это создает психологию преждевременного утомления и вместе с тем лишает характера, самостоятельности, всего того, что делает писателя", "Чувствую себя безнадежно. Не могу работать уже несколько дней. Бросила роман", "Чувствую себя одиноко, как в пустыне. Ни в какой литературный кружок я не попала, нигде обо мне не упоминают никогда при "дружеском перечислении имен"".

Кузнецова отнюдь не была лишена писательского таланта, напротив, дарование ее было оригинально и, пожалуй, несколько иного свойства, чем у ее прославленного учителя. Принято называть Кузнецову писательницей и поэтессой "бунинской школы". Разумеется, в ее творчестве (особенно в прозе) чувствуется литературное влияние "мэтра" (да и могло ли быть иначе?), однако при пристальном взгляде на природу ее дарования убеждаешься, что истинно "бунинское" ему чуждо. "Ее стихи своей пластичностью близки поэзии акмеистов; вместе с тем в них - соприсутствие тайны, та мистическая стихия, без которой не может быть поэзии; завораживает уход из трезвой жизни, погружение в некую первичную стихию…" - писал издатель Г.Н.Кузнецовой А.Бабореко.

В поэзии Кузнецова, безусловно, - мистик, созерцатель. Она мыслит сложными, абстрактными образами и символами, ловит некие "прекрасные мгновения", которые и являются определяющими в жизни. Чувства ее смутны, не вполне осознаны и проникнуты приметами неземными, "серафическими". В ее сборнике "Оливковый сад" (1937) почти нет стихов о любви; вообще, мало проявлений не только страстей, но и обычных, вполне женских радостей и печалей. Для нее ценно "открывание повсюду таинственных заветных примет… чего? Она не знала, знала только, что именно в них была для нее красота и смысл, без которых все остальное было ненужно и пресно", - характеризовала Кузнецова саму себя в автобиографической повести "Художник".

Колоколов протяжный разговор
В тумане нарождающейся ночи.
Гряда крутых, волною вставших гор
На тусклом небе кажется короче.
Летим, летим на мягких крыльях вниз,
Туда, где пар, где бледное сиянье,
Где в море мертвое вступает темный мыс
И небо обрывает мирозданье…
Земную жизнь бесславно я несу,
Меня печаль беспомощная гонит
За тающую в небе полосу…
Возьми меня. Задумай в новом лоне.

Сам Бунин признавал, что не может оценить стихи Кузнецовой по достоинству, и отсылал к авторитетному мнению Вяч. Иванова, который поэзию Кузнецовой понимал и высоко ценил. В своих высоких оценках Иванов был не одинок. О прозе и поэзии Кузнецовой с уважением писали такие видные критики, как Г.П. Струве, П.М.Бицилли, Г.В.Адамович. Ее роман "Пролог" (1933) считался "новым словом" в жанре романов­воспоминаний, по ее прозе и стихам судили об "общем повышении качества женской литературы" и сближении оной с "мужской - чисто духовной".

"Грасский дневник", уже неоднократно упоминавшийся нами, тоже представляет собой литературное явление. Он интересен не только как своеобразная хроника жизни Бунина в 1928­1933 гг. Его спектр несоизмеримо шире и ярче. Это не просто "дневник­воспоминания", это Литература с удивительно точными психологическими характеристиками и зарисовками, тонкими художественно выразительными картинами природы, с законченностью стиля и композиции. Это книга­настроение, книга, погружающая в свою неповторимую ауру, на фоне которой дневники Веры Николаевны Буниной и отдельные дневниковые записи самого Бунина представляются пресными, невыразительными, тусклыми.

И.А.Бунин

Разумеется, рядом с такой величиной, как Бунин, Кузнецовой было несоизмеримо трудно писать, сохраняя свою творческую индивидуальность. Впрочем, ситуация обострялось тем, что "благодаря" знаменитому бунинскому характеру, Кузнецовой просто было трудно писать, ибо все в доме вертелось вокруг интересов хозяина, и его "творческие простои" сказывались решительно на всем и вся: "Порой я с грустью вспоминаю те времена, когда И.А. писал… В доме было какое­то полное надежд настроение. Теперь он уже давно не пишет, и все как­то плоско, безнадежно. У моего письменного стола… какой­то запущенный, необитаемый вид".

Кризис в "Монастыре муз" нарастал. Все страдали, все, хоть и по разным причинам, чувствовали себя несчастными. "… Проснулась с мыслью, что в жизни не бывает разделенной любви. И вся драма в том, что люди этого не понимают и особенно страдают", - записывает в дневнике Вера Николаевна в мае 1929 года. Примерно в то же время Кузнецова, по прочтении романа А.Моруа "Ариэль" констатирует: "Много интересного. Итог все тот же. Все несчастны". Л.Ф. Зуров откровенно томится, что "… ему постоянно после работы бывает грустно, не хватает молодости, не с кем пошуметь, повеселиться…". "Вы уже стали даже медленно ходить, все себя во всем сдерживаете", - с горечью замечает он Кузнецовой.

Мысль о необходимости перемен не оставляет ни на минуту: "Сегодня … вышел очень серьезный и грустный разговор с Л. [Зуровым] о будущем. Уже давно приходится задумываться над своим положением. Нельзя же, правда, жить так без самостоятельности, как бы в "полудетях". Он говорил, что мы плохо работаем, неровно пишем, что сейчас все на карте. Я знаю больше, чем когда­нибудь, что он прав".

На какое-то время обстановку частично разряжает новое лицо, появившееся в доме: частым гостем здесь становится Ф.А. Степун. Под обаяние его личности попадают все домочадцы: "Он, как всегда, блестящ. В нем редкое сочетание философа с художником… в обращении он прост, неистощим…" - такова характеристика Веры Николаевны. "Вчера у нас на вилле Бельведер в кабинете И.А. был некий словесный балет. Степун насыпал столько блестящих портретов, характеристик, парадоксов, что мы все сидели, ошалело улыбаясь. И.А. ему достойный собеседник, но в нем нет этого брызжущего смакования жизни, которое есть в Степуне", "Он … был весел и весь блистал, резвился, переливался, так что удовольствие было смотреть на него и слушать. При этом он столько людей перевидал, со столькими переговорил за эти последние месяцы, когда ездил с лекциями по разным городам, и все это с самых неожиданных точек зрения оглядывает, с такими неожиданными жестами, дорисовывая, говорит!" - пишет Кузнецова. Много страниц "Грасского дневника" посвящено Ф.А.Степуну. Кузнецова с истинным удовольствием описывает все его стычки и столкновения с Буниным, и чувствуется, как часто в этих спорах она держит сторону гостя, а не хозяина!

Федор Августович Степун - философ, критик, писатель, блестящий спорщик, которому ближе всего были авторы-символисты, - в частности, Блок, Белый с его "Петербургом", точно специально фехтовался с Буниным, во всем с ним не соглашаясь. Таких жарких словесных баталий давно не помнили на Бельведере. Однако лето проходило, Степун - гость Фондаминских - возвращался к себе в Германию, а с его отбытием в доме снова воцарялись уныние, скука и общее недовольство. Скоро это "семейное неблагополучие" становится заметно окружающим, и многие перестают бывать у Буниных и не зовут их к себе. И.И.Фондаминский, не скрывая, говорит об этом Кузнецовой: "Я не люблю, когда вы бываете у нас вчетвером. Так и чувствуется, что все вы связаны какой­то ниткой, что все у вас уже переговорено, что вы страшно устали друг от друга…"

Тяжелая психологическая обстановка усугубляется бытовыми неурядицами и все более скудеющими средствами на жизнь: "… мы так бедны, как, я думаю, очень мало кто из наших знакомых. У меня всего 2 рубашки, наволочки все штопаны, простынь всего 8, а крепких только 2, остальные в заплатах. Ян не может купить себе теплого белья. Я большей частью хожу в Галиных вещах", - записывает Вера Николаевна в самый канун 1933 года, года, который разрушил "Монастырь муз" и принес с собой столько радостей и бед, побед и поражений, падений и взлетов, сколько Бунины не знали за всю прежнюю эмигрантскую жизнь.

2

О нобелевской премии говорили на Бельведере последние три года - с тех самых пор, как у Бунина возникли реальные виды на ее получение. Осенью жизнь в доме вертелась вокруг бесконечных обсуждений "кому дадут" и жадного, почти безнадежного ожидания. То же происходило и этой осенью; пик пришелся на 9 ноября, день присуждения премии: "Все были с утра подавлены, втайне нервны и тем более старались заняться каждый своим делом…. И.А. сел за письменный стол, не выходил и как будто даже пристально писал". Уже через несколько часов все стало известно: Бунин и Кузнецова, чтобы "скорее прошло время и настало какое­нибудь решение", пошли "в синема", куда и прибежал возбужденный, сам не свой Зуров с ошеломляющей новостью.

Премия означала грядущие перемены в жизни, пока никто и не предполагал, какие. Даже и по истечении недели после известия в доме царило изумление и известная растерянность: "Мы все еще очнулись не до конца. Я вообще не могу освоиться с новым положением и буквально со страхом решаюсь покупать себе самое необходимое, - записала Кузнецова 17 ноября, добавив в конце: …дальние огни Грасса …. - …чувство, что все это кончено, и наша жизнь свернула куда­то…"

Присуждение премии отнюдь не улучшило отношений Бунина с другими писателями эмиграции (и без того сложные, ибо "Бунину ничего не нравилось в современной прозе, эмигрантской или европейской", - В.С. Яновский - и он своих "антипатий" никогда не скрывал.). К неприязни добавилась откровенная зависть. С Мережковскими вышел скандал и полный разрыв отношений, да и с остальными тоже. Дурной характер Бунина создавал прецеденты для постоянных ссор: с Б.К.Зайцевым, с Тэффи… Тэффи пустила по городу остроту: "Нам не хватает теперь еще одной эмигрантской организации: “Объединение людей, обиженных И.А.Буниным“".

Сложившаяся ситуация очень огорчала Г.Н.Кузнецову, о чем она неоднократно упоминает в дневнике.

Бунин решил ехать в Стокгольм для получения премии самолично. Он взял с собой в поездку Веру Николаевну и Кузнецову (очевидно, Зуров был оставлен дома из­за своей репутации "enfant terrible"). В качестве секретаря с Буниным отправился писатель Андрей Седых (Я.М.Цвибак). Поездка осталась в памяти как триумф: "Фотографии Бунина смотрели не только со страниц газет, но из витрин магазинов, с экранов кинематографов. Стоило И.А. выйти на улицу, как прохожие немедленно начинали на него оглядываться. Немного польщенный, Бунин надвигал на глаза барашковую шапку и ворчал: - Что такое? Совершенный успех тенора. Приемы следовали один за другим и были дни, когда с одного обеда приходилось ехать на другой", - вспоминал А.Седых в своей книге "Далекие, близкие" (1962).

Ничего не предвещало для Бунина грядущих испытаний. Назад решили возвращаться через Берлин и Дрезден, чтобы навестить в Германии милейшего Федора Августовича. Седых вернулся во Францию.

24 декабря 1933 года Вера Николаевна записала в дневнике: "Ян с Ф.А. (Степуном) перешли на "ты". У них живет его сестра Марга. Странная большая девица - певица. Хорошо хохочет".

Что происходило в доме Степунов в декабре 1933 года, доподлинно не известно. Никто из очевидцев записей об этих днях не оставил. Если верить воспоминаниям И.Одоевцевой, которая близко дружила с Галиной Николаевной, "трагедия" произошла сразу: "Степун был писатель, у него была сестра, сестра была певица, известная певица - и отчаянная лесбиянка. Заехали. И вот тут­то и случилась трагедия. Галина влюбилась страшно - бедная Галина… выпьет рюмочку - слеза катится: "Разве мы, женщины, властны над своей судьбой?.." Степун властная была, и Галина не могла устоять…"

Маргарита Августовна Степун родилась в 1895 году в семье главного директора известных на всю Россию писчебумажных фабрик. Ее отец был выходцем из Восточной Пруссии, мать принадлежала шведо­финскому роду Аргеландеров. Судя по всему, М.А.Степун получила блестящее образование - семья была не только весьма и весьма состоятельной, но и "просвещенной". Любовь к музыке Марга унаследовала от матери. По воспоминаниям Ф.А. Степуна, в доме было "много музыки, главным образом пения. Поет мама и ее часто гостящая у нас подруга".

Мы располагаем более чем скудными сведениями о жизни М.А.Степун до встречи с Г.Н. Кузнецовой. Судя по тому, что в Париже она принимала участие в заседаниях Московского землячества и выступала на вечерах с "московскими воспоминаниями", можно предположить, что до революции она жила в Москве. В эмиграции часто выступала с сольными концертами (в Париже впервые в 1938 году), где своим сильным, "божественным контральто" исполняла произведения Шумана, Шуберта, Брамса, Даргомыжского, Сен­Санса, Чайковского, Рахманинова. Скорее всего, именно музыка и прекрасный голос очаровали Галину Николаевну, которая некогда признавала в автобиографической (неоконченной) повести "Художник", разумея себя под главной героиней: "Музыка с детства была для нее чем­то особенным, принадлежавшим к миру волшебных стихий, владевших ею. Она жадно стремилась к ней и не знала, кто может повести ее по правильному пути. Еще в юности у нее была такая тайная мечта: у нее есть друг, гениальный музыкант. Она время от времени приходит к нему, и он часами играет для нее в огромной полупустой студии… Часы, которые они проводят вместе, принадлежат к чему­то самому высокому, самому прекрасному, что бывает на земле…".

Так или иначе, "друг - гениальный музыкант" у Кузнецовой появился. Кто знает, быть может после нескольких лет под одной крышей с деспотичным эгоистом Буниным и мрачным неврастеником Зуровым Галина Николаевна уже не могла себе позволить влюбиться в мужчину…

После возвращения в Грасс жизнь там уже не та. Зуров и Бунин в состоянии перманентной ссоры с Кузнецовой. Наивная Вера Николаевна замечает, но не слишком разбирается, в чем дело: "Галя стала писать, но еще нервна. … У нее переписка с Маргой, которую мы ждем в конце мая".

В конце мая 1934 года М.А.Степун приехала в Грасс. Поскольку записей Кузнецовой за этот период нет, снова обращаемся к дневнику В.Н.Буниной:

"Марга у нас третью неделю. Она нравится мне. … Можно с нею говорить обо всем. С Галей у нее повышенная дружба. Галя в упоении и ревниво оберегает ее от всех нас… (8 июня 1934 года)".

"Марга довольно сложна. Я думаю, у нее трудный характер, она самолюбива, честолюбива, очень высокого мнения о себе, о Федоре (Степуне) и всей семье. … Но к нашему дому она подходит. На всех хорошо действует ее спокойствие. … Ян как­то неожиданно стал покорно относиться к событиям, по крайней мере по внешности… (14 июня 1934 года)".

"Дома у нас … не радостно. Галя как­то не найдет себя. Ссорится с Яном, а он - с ней. Марга у нас… (8 июля 1934 года)".

"В доме у нас нехорошо. Галя, того гляди, улетит. Ее обожание Марги какое­то странное. … Если бы у Яна была выдержка, то он это время не стал бы даже с Галей разговаривать. А он не может скрыть обиды, удивления и потому выходят у них неприятные разговоры, во время которых они, как это бывает, говорят друг другу лишнее… (11 июля 1934 года)".

"Уехала Марга. Галя ездила ее провожать до Марселя… (23 июля 1934 года)."

Понимал ли Бунин, что это начало конца? Судя по всему, нет, то есть не придавал значения, как это всегда с мужчинами бывает, отношениям двух женщин. Он ссорился с Галиной, пытаясь что­то вернуть, склеить, увещевал ее громкими фразами типа "Наша душевная близость кончена", на что она, по выражению Веры Николаевны, "и ухом не поводила". В октябре Кузнецова уехала вслед за Степун в Германию. "Галя, наконец, уехала. В доме стало пустыннее, но легче. Она слишком томилась здешней жизнью, устала от однообразия, от того, что не писала… Ян очень утомлен. Вид скверный. Грустен. Главное, не знает, чего он хочет. Живет возбуждением, и очень от этого страдает".

Еще через несколько месяцев в дневнике Веры Николаевны вынесен окончательный вердикт о Кузнецовой и Степун: "Они сливают свои жизни. И до чего они из разных миров, но это залог крепости… Пребывание Гали в нашем доме было от лукавого…"

В.Н.Бунина. 1927 г.

Бунин потерпел полное поражение там, где совсем не ожидал. Разрыв с Кузнецовой был для него настоящим ударом. Впрочем, многие современники, считавшие Бунина человеком на редкость холодным, не делали из этой истории особой драмы: "Кузнецова была последним призом Ивана Алексеевича в смысле романтическом. И когда Галина Николаевна уехала с Маргаритой Степун, Бунину, в сущности, стало очень скучно", - писал Яновский. Многие воспринимали ситуацию юмористически и подтрунивали над Буниным - тот же Яновский, встречая его в Париже, ехидно осведомлялся: "- Как изволите поживать, Иван Алексеевич, в смысле сексуальном?… - Вот дам между глаз, так узнаешь, - гласил ответ".

Но что бы не говорили современники, Бунин переживал это расставание глубоко и страстно, тем паче, так сложилось, что после начала Второй мировой войны Галина и Марга, волею судеб и обстоятельств, были вынуждены жить в Грассе, все в том же Монастыре муз. Да и вообще, совсем разорвать отношения не получилось. Вера Николаевна была искренне привязана к Кузнецовой, да и Степун очень ей нравилась. Бунин вынужден был примириться с существованием этой пары, которая казалась ему странной и нелепой. Но он так и не понял и не простил Кузнецову. Его записи, посвященные ей, полны негодования, горечи и сожаления ("Главное - тяжкое чувство обиды, подлого оскорбления… Собственно, уже два года болен душевно, - душевно больной…", "Что вышло из Г<алины>! Какая тупость, какое бездушие, какая бессмысленная жизнь!").

Бунин не хотел понять, что полюбив, Кузнецова не могла не уйти в другую жизнь, ибо абсолютно четко понимала: рядом с ним, в его судьбе ей больше нет (и никогда не было?) места. Дальнейшая жизнь в Грассе представлялась немыслимой. Вряд ли Кузнецова решилась бы уйти - и позволить себе влюбиться - раньше. Она рассудила, что только теперь, когда Нобелевская премия подвела промежуточный итог литературной деятельности Бунина и - немаловажно - укрепила его материальное положение - удар не будет таким жестким. Да, она могла уйти еще несколько лет назад, когда, например, в нее влюбился художник Сорин и предлагал ей замужество, но она не сделала этого, хотя Сорин не оставил ее равнодушной. Тогда ей не хватило решительности и воли, а, может быть, Сорин не проявил должной настойчивости. Теперь же все сложилось по-другому. Сама Кузнецова, наконец ощутила в себе уверенность в том, что может жить своей собственной жизнью, преодолев комплекс ребенка, который развился у нее за годы, проведенные рядом с Буниным. Да и Марга Степун, надо заметить, была отнюдь не мягкотелым мечтателем Сориным. Приходится признать, что Кузнецова в некотором роде сменила одну "крепостную" зависимость на другую. Все без исключения современники говорят, что Маргарита Августовна была сильным, волевым, очень властным человеком и, бесспорно, доминировала в отношениях. "Степун властная была, и Галина не могла устоять… До конца жизни своей Степун держала Галину в лапках…" - говорила И.Одоевцева.

Тем не менее, в личной жизни Кузнецова, кажется, была счастлива. Она прожила вместе с Маргой до самого конца (пережив ее на пять лет). В 1949 году они переехали в США, с 1955 года работали в русском отделе ООН, с которым были в 1959 году переведены в Женеву. Их последние годы прошли в Мюнхене.

Кузнецова так и не стала широко признанной писательницей; уйдя от Бунина, она все­таки не смогла реализовать до конца свой талант. Сложно сказать, почему этого не произошло. На наш взгляд, она была слишком женщина (слабая, бесхарактерная, мечтательная, субъективная в оценках и восприятии) для того, чтобы реализовать себя в литературном творчестве. Вдобавок ко всему, время, когда формируется писательская индивидуальность, было безвозвратно упущено (как тут не вспомнить слова И.И.Фондаминского о том, что душа в неволе развивается искривлено и не дает плодов).

Нерегулярно Кузнецова публиковала некоторые свои стихи и рассказы в "Современных записках", "Новом журнале", "Воздушных путях". В 1967 году в Вашингтоне отдельным изданием вышел "Грасский дневник" - пожалуй, самое интересное и значительное, что было ею создано. В глазах рядового читателя Кузнецова навсегда осталась только "последней любовью Бунина", неким его придатком. Она решилась на поступок, разорвав с ним свою жизнь, но, по иронии судеб, это никак не повлияло на ее литературный и даже личностный статус в восприятии других людей - и современников, и потомков.

Последние годы жизни Бунина прошли в ужасающей нищете и болезнях. Его взаимоотношения с другими людьми - особенно с писателями - отличала все большая озлобленность и агрессивность. Он публиковал свои едкие, желчные "Воспоминания", поносящие всех и вся - особенно Есенина, Блока, Горького, Волошина, Мережковских и, кажется, искренне ненавидел весь мир. О нем ходили нелепые слухи; в основном Бунина обвиняли в просоветских симпатиях (быть может, из­за Л.Ф.Зурова, который, продолжая жить в Грассе и парижской квартире Буниных, после войны стал активных участником движения "советских патриотов").

Л.Ф.Зуров, который не нашел в себе сил вести самостоятельную жизнь (впрочем, как говорят, он был искренне влюблен в Веру Николаевну) и оставался с Буниными до самого конца, прожил творчески малопродуктивную жизнь. На его долю выпало тяжелое психическое расстройство, многолетняя бесплодная работа над так и неоконченным романом "Зимний дворец", и - как финал - богатейшее наследство в виде обширного бунинского архива.

Вместо заключения

В 1995 году в издательстве "Московский рабочий" впервые в России был полностью опубликован "Грасский дневник" Г.Н.Кузнецовой и ее избранная поэзия и проза под редакцией А.К.Бабореко. На авантитуле - там, где обычно бывает фотография автора - был помещен огромный портрет И.А.Бунина.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 12(297) 12 июня 2002 г.