Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(296) 29 мая 2002 г.

Борис СЛУЦКИЙ

СТИХИ

Суламифь Лихтарёва (Питтсбург). 7 мая 2002 г.

О БОРИСЕ СЛУЦКОМ - ДРУГЕ И ПОЭТЕ

Не забывай незабываемого,
пускай давно быльём заваленного,
но всё же, несомненно, бывшего,
с тобою евшего и пившего,
и здесь же, за стеною спавшего
и только после запропавшего.
Не забывай!

Борис Слуцкий

Борис Слуцкий

Эти строки Бориса Слуцкого были девизом не только его творчества, но и всей его жизни.

С детства он хотел стать историком, и в его стихотворении "Я учитель школы для взрослых", опубликованном в конце 50-х в журнале "Знамя", есть такая строфа: "Даже если стихи я слагаю, всё равно - всегда между строк - я историю излагаю, только самый последний кусок".

В моей теперь уже небольшой домашней библиотеке есть две заветные полочки, где бережно хранятся самые дорогие мне книги, отправившиеся в 1989 году вместе со мною драгоценной кладью в долгий путь из Советского Союза в Америку (Харьков, Москва, Вена, Рим, Ладисполи, Балтимор, Питсбург). На одной из этих полочек стоят книги, автором которых является мой самый любимый человек - спутник всей моей жизни, профессор Яков Евсеевич Гегузин. А рядом, на другой полочке, разместились небольшого формата книжки - все изданные при жизни поэта сборники дорогого нам лирика Бориса Слуцкого, и несколько толстых томов его поэтического наследия, изданных посмертно и ранее нигде не публиковавшихся. Многие из них - с дарственными надписями автора или Юрия Болдырева, опубликовавшего эти книги.

Почти полувековая дружба будущих физика и лирика началась летом 1931 года, когда два ярко одарённых мальчика встретились в пионерском лагере под Харьковом, в Мерефе. Борис тогда уже увлекался историей и поразил своими знаниями истории и литературы довольно начитанного Якова, мечтавшего стать писателем или литературным критиком. Любовь к поэзии сблизила их.

Через два года мальчики стали соучениками в первой харьковской десятилетке. Там Яков, мой одноклассник, познакомил и меня с Борисом, который был младше нас на один класс. Боря вместе со своим другом Мишей Кульчицким посещали литстудию в каком-то городском клубе. Потом, уже после смерти Бориса, помогая Юрию Болдыреву восстановить некоторые факты биографии Слуцкого, я узнала, что уже в середине 30-х годов Борис писал стихи, и что они были опубликованы в литературном альманахе этой студии. Но найти этот альманах мне тогда не удалось.

После окончания десятилетки мы надолго расстались с Борисом: он уехал учиться в Москву, а мы с Яшей и Мишей Кульчицким стали студентами филфака Харьковского университета. Борис с первых дней войны добровольцем ушёл на фронт, успев сдать выпускные экзамены в двух институтах - литературном и юридическом.

По-настоящему дружба наша возобновилась и окрепла после войны, в конце 40-х - начале 50-х годов (к этому времени относится любительская фотография Б.Слуцкого, сделанная в Харькове, в скверике Победы). Борис часто приезжал в Харьков, где жили его родные, обязательно навещал и подолгу засиживался в нашем доме. Это были незабываемые вечера, когда взахлеб и наперебой читались свои и чужие стихи, многие из которых были по тем временам крамольными. Когда же в 1957 году вышла первая книга стихов Бориса "Память", он на подаренном нам экземпляре сделал надпись: "Люсе и Яше - старым и любимым друзьям, первым читателям половины этой книги."

Мы часто были первыми читателями и многих стихов, которые заведомо писались "в стол" и читались только "с глазу на глаз" самым близким, надёжным друзьям. Такие стихи мы с мужем не хранили в домашних архивах, мы помнили их и читали наизусть своим друзьям и ученикам. И когда после смерти Бориса была создана в Москве Комиссия по литературному наследству Бориса Слуцкого, мы написали в адрес Юрия Болдырева, ответственного секретаря Комиссии, подробное письмо с перечнем тех стихов, которые никогда не печатались и ходили по стране в списках или передавались из уст в уста. У меня сохранилась копия этого письма. К сожалению, ответ на него уже не застал моего мужа в живых. Всё, обещанное нами в том письме, пришлось выполнить мне одной.

Так завязалась наша переписка с Ю. Болдыревом, затем долгие переговоры по телефону, а весною 1988 года Юрий Леонардович приехал в Харьков и, остановившись в моём опустевшем доме, продолжал с моей помощью большую работу, восстанавливая детали биографии поэта, уточняя тексты и знакомясь с новыми стихами "из неизданного".

В конце 1988 года, в канун 70-летия со дня рождения Слуцкого, Юрий Леонардович снова приехал в Харьков и выступал с воспоминаниями и чтением стихов Слуцкого в Харьковском университете, в Центральной библиотеке имени Короленко, в Харьковском союзе писателей, на заводе "ФЭД" и в школе, где мы с Борисом учились.

Тогда Болдырев привёз большую толстую тетрадь, где было собрано более 600 стихотворений Бориса Слуцкого, которые никогда не публиковались, и сказал, что обнаружил в дневниках и архивах поэта более двух тысяч таких стихотворений. После выступлений Ю. Л. в городе мы несколько дней заполночь читали и перечитывали эти стихи, вспоминая забытые строчки, восстанавливая варианты. В эти дни Юра подарил мне две изданных им книжки стихов Бориса. На одной из них, с очень удачным названием "Без поправок", есть дарственная надпись: "Суламифь Ароновне Лихтарёвой очень дружески (если она сочтёт, что я имею на это право)". А на другой книжке "Сеанс под открытым небом" он написал: "Суламифь Ароновне с великой благодарностью за всё, что она сделала для памяти Б.А.Слуцкого".

Борис Слуцкий в послевоенном Харькове (Фотография из архива С.Лихтарёвой. Публикуется впервые)

В преддверии Дня Победы, который широко отмечается в нашей русскоязычной общине, я стараюсь отметить и 7 мая - день рождения Бориса Слуцкого, друга нашей семьи и большого поэта-воина, чтением его стихов в дружеском кругу или перед более широкой аудиторией. Сегодня, в день рождения Бориса, мне хочется познакомить читателей моего любимого журнала с теми его стихотворениями, которые долго не публиковались и потому мало известны. Эти стихи дают более полное представление о личности поэта, о трудном, горестном, но всегда честном его творческом пути. А может быть, они помогут понять, почему Слуцкий так рано ушёл сперва из поэзии, а затем - из жизни, хотя он очень любил жизнь. Это ему принадлежат строки: "Хочется живому жить да жить. Жить до самой смерти. Даже позже".

В подаренной моему мужу книге стихов "Современные истории" Борис сделал такую надпись: "... физику от современного историка (1973 г.)". Хочется верить, что желание поэта "жить до самой смерти, даже позже" исполнилось. И сегодня, в 21-м веке, Борис Слуцкий - современный поэт и современный историк.

"... поэт сделал нечто, в русской поэзии до того небывалое: лирическим и балладным стихом он написал хронику жизни советского человека, советского общества за полвека - с 20-х до 70-х годов". Так написал в предисловии к посмертной книге стихов Б. Слуцкого "Я историю излагаю" (1990 г.) Юрий Болдырев, составитель и публикатор этого сборника.

"Слуцкий был одним из великих поэтов нашего времени... Поэзия Слуцкого - это драгоценное историческое свидетельство, художественный документ эпохи" (Евг. Евтушенко).

КЛЮЧИЦА

Опасения не зная
и не ведая забот,
рана бывшая сквозная
в мускулах моих живёт.

Он осколок. Он приличный:
полтора на полтора.
Он спокойный и привычный.
Изредка ожжет с утра.

Сердце схватит, поиграет
и отпустит спустя миг.
Много он не забирает
времени и сил моих.

Кончилась война в Европе.
Мир. Иные времена.
А в моей ключице вроде
продолжается война.

Продолжается война,
вроде ни к чему она,
Но её врачам не вынуть
и хирургам не извлечь.
С нею мне и жить и сгинуть,
без неё ни сесть, ни лечь.

В этой маленькой войне
много может приключиться.
Эта самая ключица -
ключ ко многому во мне.

* * *

Всем лозунгам я верил до конца
И молчаливо следовал за ними,
Как шли в огонь во Сына, во Отца,
Во голубя Святого Духа имя.

И если в прах рассыпалась скала,
И бездна разверзается, немая,
И ежели ошибочка была -
Вину и на себя я принимаю.

* * *

Я строю на песке, а тот песок
ещё недавно мне скалой казался.
Он был скалой, для всех скалой остался,
а для меня распался и потёк.

Я мог бы руку долу опустить,
я мог бы отдых пальцам дать корявым.
Я мог бы возмутиться и спросить,
за что меня и по какому праву...

Но верен я строительной программе...
Прижат к стене, вися на волоске,
Я строю на плывущем под ногами,
на уходящем из-под ног песке.

1952 г.

* * *

А нам, евреям, повезло.
Не прячась под фальшивым флагом,
на нас без маски лезло зло,
оно не притворялось благом.

Ещё не начинались споры
в торжественно-глухой стране.
А мы - припёртые к стене -
в ней точку обрели опоры.

* * *

Запах лжи, почти неуследимый,
сладкой и святой, необходимой,
может быть, спасительной, но лжи,
может быть, пользительной, но лжи,
может быть, и нужной, неизбежной,
может быть, хранящей рубежи
и способствующей росту ржи,
все едино - тошный и кромешный
запах лжи.

* * *

Лакирую действительность -
Исправляю стихи.
Перечесть - удивительно -
И смирны и тихи.
И не только покорны
Всем законам страны -
Соответствуют норме!
Расписанью верны!

Чтобы с чёрного хода
Их пустили в печать,
Мне за правдой охоту
Поручили начать.

Чтоб дорога прямая
Привела их к рублю,
Я им руки ломаю,
Я им ноги рублю,
Выдаю с головою,
Лакирую и лгу...

Всё же кое-что скрою,
Кое-что сберегу.
Самых сильных и бравых
Никому не отдам.

Я ещё без поправок
Эту книгу издам!

* * *

Мне первый раз сказали: "Не болтай!" -
По полевому телефону.
Сказали: - Слуцкий, прекрати бардак,
Не то ответишь по закону.

А я болтал от радости, открыв
Причину, смысл большого неуспеха,
Болтал открытым текстом.
Было к спеху.
Покуда не услышал взрыв
Начальственного гнева
И замолчал, как тать.
И думал, застывая немо,
О том, что правильно, не следует болтать.

Как хорошо болтать, но нет, не следует.
Не забывай врагов, проныр, пролаз.
А умный не болтает, а беседует
С глазу на глаз. С глазу на глаз.

* * *

В двадцатом веке дневники
Не пишутся и ни строки
потомкам не оставят.
Наш век ни спор, ни разговор,
Ни заговор, ни оговор
Записывать не станет.

Он столько видел, этот век, -
смятенных вер, снесённых вех,
не вставших ванек-встанек, -
что неохота вспоминать.
Он вечером в свою тетрадь
Записывать не станет.

Но стих - прибежище души.
Без страха в рифму всё пиши.
За образом - как за стеною.
За стихотворною строкой,
Как за разлившейся рекой,
Как за броней цельностальною.

Лишь по прошествии веков
Из скомканных черновиков,
Из спутанных метафор
Все извлекут, что ни таят:
И жизнь, и смерть,
И мед, и яд,
А также соль и сахар.

* * *

Не сказануть - сказать хотелось.
Но жизнь крутилась и вертелась -
Не обойти, не обогнуть,
Пришлось, выходит, сказануть.

Попал в железное кольцо.
Какой пассаж! Какая жалость!
И вот не слово, а словцо,
Не слово, а словцо
сказалось.

* * *

От отчаяния к надежде
Я перехожу, но не прежде,
Чем надёжно удостоверюсь,
Что надежда тоже ересь,
Звук пустой, залп холостой -
Пустоты в пустоте отстой.

* * *

Слишком много чувствуем.
Слишком
Предаёмся тоскливым мыслишкам,
Пьём их мёд, принимаем яд,
Между тем как дела стоят.

А дела стоят, как столбы,
Вкопанные посреди судьбы.
А дела стоят, как надолбы,
Брошенные без всякой надобы.

А дела стоят, как опоры
Недостроенного моста,
По которому очень не скоро,
Никогда не пойдут поезда.

* * *

Будущее, будь каким ни будешь!
Будь каким ни будешь, только будь.
Вдруг запамятуешь нас, забудешь.
Не оставь, не брось, не позабудь.

Мы такое видели! Такое
Пережили в поле и в степи!
Даже и без воли и покоя
Будь каким ни будешь! Наступи!

Приходи в пожарах и ознобах,
В гладе, зное, в холоде любом,
Только б не открылся конкурс кнопок,
Матч разрывов, состязанье бомб.

Дай работу нашей слабосилке,
Жизнь продли. И - нашу. И - врагам.
Если умирать, так пусть носилки
Унесут. Не просто ураган.

КНОПКА

Довертелась земля до ручки,
докрутилась до кнопки земля.
Как нажмут - превратятся в тучки
океаны
и в пыль - поля.

Вижу, вижу, чувствую контуры
этой самой, секретной комнаты.
Вижу кнопку. Вижу щит.
У щита человек сидит.

Офицер невысокого звания -
капитанский как будто чин,
и техническое образование
он, конечно, не получил.

Дома ждут его, не дождутся.
Дома вежливо молят мадонн,
чтоб скорей отбывалось дежурство,
и готовят пирамидон.

Довертелась земля до ручки,
докрутилась до рычага.
Как нажмут - превратится в тучки.
А до ручки - четыре шага.

Ходит ночь напролёт у кнопки.
Подойдёт. Поглядит. Отойдёт.
Станет зябко ему и знобко...
И опять всю ночь напролёт.

Бледно-синий от нервной трясучки,
голубой от тихой тоски,
сдаст по описи кнопки и ручки
и поедет домой на такси.

А рассвет, услыхавший несмело,
что он может ещё рассветать,
торопливо возьмётся за дело.
Птички робко начнут щебетать,

набухшая почка треснет,
на крылечке скрипнет доска,
и жена его перекрестит
на пороге его домка.

* * *

Дайте мне прийти в своё отчаянье:
ваше разделить я не могу.
А покуда - полное молчанье,
тишина и ни гу-гу.

Я, конечно, крепко с вами связан,
но не до конца привязан к вам.
Я не обязательно обязан
разделить ваш ужас, стыд и срам.

И СРАМ И УЖАС

От ужаса, а не от страха,
от срама, а не от стыда
насквозь взмокала вдруг рубаха,
шло пятнами лицо тогда.

А страх и стыд привычны оба.
Они вошли и в кровь, и в плоть.
Их даже
дня
умеет
злоба
преодолеть и побороть.

И жизнь являет, поднатужась,
бесстрашным нам,
бесстыдным нам
не страх какой-нибудь, а ужас,
не стыд какой-нибудь, а срам.

* * *

Ну что же, я в положенные сроки
расчелся с жизнью за её уроки.
Она мне их давала, не спросясь,
но я, не кочевряжась, расплатился
и, сколько мордой ни совали в грязь,
отмылся и в бега пустился.
Последний шанс значительней иных.
Последний день меняет в жизни много.
Как жалко то, что в истину проник,
когда над бездною уже заносишь ногу.

* * *

Пошуми мне, судьба, расскажи,
до которой дойду межи.
Отзови ты меня в сторонку,
дай прочесть мою похоронку,
чтобы точно знал: где, как,
год, месяц, число, место.
А за что, я знаю и так,
об этом рассуждать неуместно.

* * *

Завяжи меня узелком на платке,
Подержи меня в крепкой руке.
Положи меня в темь, в тишину и в тень,
На худой конец и про чёрный день.
Я - ржавый гвоздь, что идёт на гроба.
Я сгожусь судьбине, а не судьбе.
Покуда обильны твои хлеба,
Зачем я тебе?

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(296) 29 мая 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]