Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(296) 29 мая 2002 г.

Вениамин БРАСЛАВСКИЙ (Индианаполис)

СВЯЗИ ВРЕМЕНИ...

ВЕРТИНСКИЙ

"А жить уже осталось так немного..."

Вениамин Браславский работал на Уралмаше, где защитил в 1961 г. диссертацию. В 1975 г. перешёл на преподавательскую работу: читал теорию механизмов и машин в одном из свердловских ВУЗов. Рецензировал и редактировал материалы для журналов "Вестник машиностроения" и "Станки и инструменты". Автор ряда технических статей и монографий. В 1991 г. иммигрировал в США. Публиковался в "Вестнике", "Новом русском слове", "Панораме" и других изданиях.

В феврале 1952 года Александр Николаевич Вертинский пел в Свердловске свое знаменитое "Палестинское танго". Он тогда объявлял его грассируя: "Ар'равийская песня". Слово "Палестина" было запретным, да и "танго" не поощрялось. Нам рекомендовали танцевать "па-де катр", вальс, в крайнем случае - польку.

Жить замечательному артисту оставалось, действительно немного, всего пять лет. Он умер 21 мая 1957 года, в возрасте 68 лет, во время гастролей в Ленинграде. 45 лет тому назад.

Помню первое впечатление от появления Вертинского на сцене: плешивый старик с бабьим лицом и дребезжащим голосом. Но уже через несколько минут все переменилось магией его фантастического артистизма. То есть он, конечно, не помолодел и голоса не прибавилось, но это оказалось не главным. Мы стали свидетелями невиданного, захватывающего лицедейства. К концу первого отделения концерта наша молодая компания была покорена.

Экзотический мир неведомых стран и городов, дворцов и притонов, королей, кинозвезд и кокоток, мир страстей и пороков, представленный с поразительным мастерством и самоотдачей, открылся нашим неискушенным ушам и душам.

В те годы, когда главным романтическим героем был назначен Павка Корчагин, а даже такой невинный романтик, как Александр Грин, считался подозрительным; когда поэзия кончалась на Некрасове и Щипачеве, а за "преклонение перед Западом" можно было лишиться не только работы, но и головы, мы вдруг услышали: "Мадам, уже падают листья, уж осень в смертельном бреду...", "В синем и далеком океане, где-то возле Огненной земли...", "Вас баюкает в мягкой качели голубая Испано-Суиза...", "В бананово-лимонном Сингапуре, в бурю...", "Мне снилось, что теперь в притонах Сан-Франциско лиловый негр вам подает манто...".

И не было ни малейшего сомнения в том, что этот человек своими глазами видел Огненную Землю, бывал в Сингапуре, посещал в Сан-Франциско эти пресловутые притоны (интересно, чем он там занимался?), на голубой Испано-Суизе катался по Лазурному берегу и, конечно же, сам волочился за капризной "мадам", когда листья падали в смертельном бреду осени.

С тех пор я стал его верным поклонником. Наизусть знал весь репертуар, не пропускал ни одного концерта в Свердловске, а когда удавалось, то и в Москве, в Ленинграде, на юге. Помню его высокую фигуру в идеально сидящем фраке возле рояля с неизменным аккомпаниатором Михаилом Брохесом. Фрак был не обязательно черный. Я видел его и в темно-синем, а однажды, в Кисловодске, и в белом. Изысканность образа завершал зеленый блеск крупного изумруда на пальце.

Все, кто бывал на концертах Вертинского, отмечали необыкновенную выразительность его рук. Одним жестом он умел показать, как светит звезда в "Чужих городах", как порхает по сцене "Маленькая балерина" и как "Над розовым морем вставала луна..." Каждая песня становилась миниспектаклем, покорявшим слушателей изяществом и завершенностью.

Со временем я разыскал его старые пластинки с такими песнями, как "Маленький креольчик", "Три пажа", "Ваши пальцы пахнут ладаном", "Сероглазый король", "Темнеет дорога". Последние две, между прочим, на стихи Анны Ахматовой, которые Вертинский бесцеремонно переделывал. Пронзительную "Дорогу" (у Ахматовой она "чернела"), пел от первого - мужского лица, чего делать, конечно, не следовало. Так же он часто поступал и со стихами других поэтов. В песне "Среди миров", например, на прекрасные стихи Иннокентия Анненского, которого, кстати, Ахматова считала своим учителем, он вместо слов "И если мне сомненье тяжело...", непонятно почему, пел "И если мне на сердце тяжело...", но пел так, что, несмотря на очевидную деградацию текста, покойный Анненский мог бы быть ему благодарен, если бы захотел вынести свои стихи из академических сборников на многотысячную аудиторию. В исполнении Вертинского песня приобрела экспрессию, не передаваемую на бумаге.

Впрочем, слова большинства песен были собственные. И надо сказать, что поэзия Вертинского, хотя и отмечена авторской индивидуальностью, весьма посредственна. Незамысловата и музыка большинства его песен. Но, когда он сам их пел, наступал момент истины. Это было настоящее, неподражаемое искусство. Многочисленные попытки даже известных певцов исполнять песни Вертинского были безуспешными.

Я разговаривал с людьми, которые слушали Вертинского еще до его эмиграции в 1919 году, когда он выступал в костюме Пьеро с набеленным лицом. Был, говорят, неотразим и невероятно популярен. Охотно верю.

В 1954 году на экраны вышел фильм "Анна на шее" по рассказу А.П.Чехова, в котором Вертинский сыграл небольшую, но важную роль Его сиятельства. Он был абсолютно достоверен. Старый вельможа с подагрической шаркающей походкой, снисходительно подававший подчиненным для пожатия два пальца и "жевавший губами, когда видел хорошеньких женщин".

Весной 2000 года в Москве в возрасте 70 лет умерла Алла Ларионова, исполнительница заглавной роли в этом фильме, сделавшем ее знаменитой. Это была очень красивая женщина. Однажды, вероятно, в конце 60-х годов я видел ее близко в цехе Уралмашзавода, в составе группы киноартистов, приезжавших на Урал. Действительно была хороша. Но своим успехом фильм обязан прежде всего Вертинскому. "П'гелестно, п'гелестно... Как я завидую этим цвэтам..." - томно грассировал Его сиятельство, глядя на Анну сверху вниз тусклыми глазами старого удава, когда она прикладывала к корсажу подаренные им фиалки.

Запомнился Вертинский и в роли кардинала из фильма "Заговор обреченных". Говорили, что попал он на эту роль случайно. Оказавшись на киностудии во время пробы другого актера, Вертинский, якобы, заметил, что "кардинал это не поп, он душится французскими духами". Так и остался в памяти созданный им образ коварного иезуита с колючим взглядом, хотя сам фильм давно забыт.

Вертинский был мужественным человеком, если решил во время войны в 1943 году вернуться в сталинскую Россию. Живя в свободном мире, он не мог не знать о том, что творилось на родине. Наверное понимал, что рискует, несмотря на лояльность и деньги, которые жертвовал на вооружение Красной армии. Не думаю, что решающей при этом оказалась ностальгия, которая слышна в некоторых его песнях, таких, например, как "Чужие города" или "В степи молдаванской". Главная причина, скорее всего, в том, что в России жили его потенциальные слушатели. В расцвете физических и творческих сил он объехал мир. Много лет жил и выступал во Франции, в Германии, в Польше, в Соединенных Штатах, в Китае. Но, старея вместе с русской эмиграцией, знавшей и любившей его, Вертинский, вероятно, понимал бесперспективность дальнейших странствий.

Он не ошибся в своем выборе, нашел на родине то, что искал: огромную аудиторию, и после четвертьвекового отсутствия добился возрождения былой славы. Получил всеобщее признание у нового поколения слушателей, детей тех, кто некогда восхищались его "ариетками Пьеро". Уникальный случай в истории эстрады.

Александр Николаевич Вертинский сумел это сделать благодаря своему редкому артистическому дару и неутомимой концертной деятельности.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(296) 29 мая 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]