Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(296) 29 мая 2002 г.

Алекс БАЙЕР (Нью-Йорк)

ДЕНЬ, КОГДА СЛОМАЛСЯ АВТОМОБИЛЬ

(Рассказ)

Алекс Байер родился в Москве. В 1975 году приехал в Соединенные Штаты. Окончил колледж Колумбийского университета и Школу политических исследований университета Джонса Хопкинса. Его статьи по вопросам экономики публикуются в газетах "The New York Times", "Wall Street Journal". Московская газета "Ведомости" печатает еженедельную колонку "Взгляд из Нью-Йорка". Стихи и рассказы публикуются в литературных журналах: "River City", "Kenyon Review".

Тропинка, ведущая к дому, была выложена серовато-белыми плитками, от времени потрескавшимися и расколовшимися. Плитки, когда-то плотно уложенные, раздвинулись, дав прорасти в щелях мохнатым одуванчикам. Лужайка перед домом казалась темной от некошеной, доходившей до щиколотки, сочной травы. Никаких попыток не предпринималось, чтобы содержать ее в порядке, как и живую изгородь, отделявшую лужайку от улицы, и она ощетинилась во все стороны своими воинственными, вольно разросшимися ветвями. Цепкие стебли дикого винограда лезли кверху по столбу, на котором когда-то висел металлический почтовый ящик. Но столб подгнил, и ящик давно уже рухнул на землю. С тех пор почтальон шел к дому по испещренным трещинами плиткам и бросал конверты прямо на веранду. Их и прежде никогда не бывало много. А теперь все свелось к счетам за электричество, пенсионным чекам и отчетам из банка. Да еще несколько раз в году приходили поздравительные карточки от родственников из Флориды и Цинцинати по случаю семейных дат или больших праздников.

Счета она оставляла в конвертах и складывала в инкрустированную перламутром шкатулку, хранившуюся на полке под постоянно включенным телевизором, без перерыва извергавшим музыку или внезапно оглушающие звуки. Но это никому не мешало. Люди, жившие в доме, годами не обменивались ни словом. Старея, они все теснее вжимались друг в друга, а дни их тянулись и отлетали, похожие один на другой, не вызывая потребности в разговорах. По давно устоявшейся привычке они делали вместе все, что требовалось от них законами природы и совместного существования, безмолвно следуя заведенному когда-то, и с тех пор неизменному, порядку.

Когда все месячные счета собирались в шкатулке, он подходил к пристройке, прятавшейся в тени сиреневых кустов за домом. Покрашенная когда-то белой краской, давно облупившейся, покрытая теперь серыми разводами, пристройка служила гаражом. Он снимал большой замок, висевший на дверях, садился в автомобиль, засовывал ключ в замок зажигания и поворачивал его. Мотор издавал ленивое урчание. Завиваясь кольцами, тянулись к увитым паутиной балкам тонкие струйки сизого дыма. Автомобиль был старый, с ржавыми пятнами и царапинами по всему кузову и такой огромный, что вызывал недоумение: как это он умещается в такой маленькой пристройке?

Она выходила из дома, неся в руке неизменную потертую кожаную сумку. С трудом, занося одну за другой тяжелые ноги, усаживалась на переднее сидение. Он надевал очки, натягивал древние шоферские перчатки с кожаными крагами, и они трогались в путь. По делам. В город.

Он вел машину медленно, никогда не меняя ряда, не обгоняя других водителей, дотошно придерживаясь правил. Первая остановка всегда была у банка, где она платила по счетам и депонировала чеки. Для оплаты счетов у нее была наготове необходимая сумма, с точностью до цента. Ее расписки и квитанции заполнялись аккуратным, четким почерком. На шарик она нажимала легко, даже слишком легко, отчего буквы не проявлялись на копиях, и банковским кассирам приходилось обводить написанное.

Потом они ехали на почту, потом в торговый центр. Она скрывалась за входной дверью супермаркета, где проводила уйму времени. А он ждал ее, сидя за рулем, уставившись в одну точку перед собой. Едва увидев ее в выходных дверях, он оживлялся, вылезал из автомобиля и спешил помочь ей затолкать сумки в багажник, с трудом находя им место среди старых сплющенных шин. Сложенные вместе, коричневые полиэтиленовые мешки походили на только что вылупившихся птенцов каких-то гигантских птиц, с ненасытными широко распахнутыми клювами.

Никуда не заезжая, нигде не останавливаясь, они ехали домой. В молчании. Не задавая вопросов, не ожидая ответов.

Долгие годы они жили в одном и том же доме, где многое хранило память о прежних хозяевах. Стены спальни сохраняли серебряные узоры по голубому фону и тонкую розовую кайму над карнизом - как было выполнено по заказу бывших жильцов. Обои в гостиной и ванной - лиловые лотосы на выцветшем золоте - как бы удерживали чужое дыхание. Посреди гостиной стоял огромный диван, обитый пропитанной пылью фиолетовой материей, тоже доставшийся от тех, кто жил здесь прежде. Одной подушки не доставало, и это делало его похожим на потерявшего глаз ветерана.. Чужая жизнь витала в доме, преграждая невидимыми барьерами движение их собственного существования, указывая свободные углы, где они могли разместить свое имущество и установить телевизор напротив брошенного дивана.

Нет, он не должен был нарушать негласно принятый ими обет молчания! Но это случилось. В тот майский день, когда автомобиль вдруг не завелся.

В день, когда надо было ехать в город, он привычно залез на шоферское сидение, повернул ключ в замке, но вместо знакомого чихания и урчания из-под капота раздался режущий барабанные перепонки скрежет. Незнакомые звуки медленно затихали, словно умирали где-то в чреве мотора. Он вышел, открыл капот, постоял, вглядываясь в заскорузлое, покрытое толстым слоем пыли нутро автомобиля. Наконец, оставив капот открытым, он вышел из гаража и, затворив за собой двери, навесил замок на место. Темные кусты тугими листьями мягко прошелестели у него над головой, легко оглаживая фиолетовые и белые грозди цветущей сирени. Он вошел в дом через кухню, вымыл руки, вытерев их насухо посудным полотенцем, после чего уселся на старый венский стул с круглым вырезанным из фанеры сидением. Она поднялась с дивана и вошла в кухню готовить ленч. Меню было несложным - томатный суп из консервной банки. Вылив суп в кастрюлю, она разбавила красную густую жижу, влив воды ровно столько, сколько полагалось по инструкции - они ели теперь очень мало. Поставив кастрюлю на огонь, она оглянулась. И тут он заговорил. От долгого неупотребления голос его звучал хрипло и прерывисто, словно связки затвердели, утратив эластичность, и не желали пропускать воздух.

- Помнишь Дэйзи Джун? - спросил он. Она кивнула. Он не глядел на нее и не мог понять, действительно ли она помнила Дэйзи. Но она помнила ее, как помнила всех девочек, которые были в ее классе. Иногда по ночам она не могла заснуть или просыпалась слишком рано утром, тогда она перебирала в памяти их всех, одну за другой.

- Дэйзи Джун жила на 147-й улице, - продолжал он. - Я обычно садился в сабвей на этой станции. Правильнее сказать, станция была на 145-й улице. Я думаю, это началось во вторник. И потом повторялось по вторникам, может быть, год или пятнадцать месяцев. Вечерами по вторникам, когда считалось, что я играю в карты в доме у Морти.

Муха влетела в кухню и медленно поплыла в тяжелом воздухе, насыщенном запахом томатного супа. Сделав несколько кругов, как бы стараясь преодолеть эту тяжесть, муха с размаху врезалась в оконное стекло. Взяв лежавшую на краю раковины кухонную тряпку, женщина приблизилась к окну и схватила заметавшееся насекомое, крепко сжимая пальцами, пока не захрустело раздавленное мушиное тельце.

Никогда не приходило ей в голову подозревать Дэйзи Джун - эту блондинку с карими глазами, эту толстую коротышку с оплывшими лодыжками, которая сразу же после окончания школы нашла себе какую-то работу, вместо того, чтобы поступить в колледж. По тем временам это считалось непрестижным и расценивалось, как неумение устроиться в жизни. А Морти был веселый парень, рассказывал анекдоты, хохотал в полный голос, показывая неровные зубы в желтых от табака пятнах. Долго считался лучшим другом, но как-то получилось, что без всякой причины ушел из их жизни. Без всякой видимой причины. Или она о чем-то не догадывалась...

Он дорожил вечерами в доме Морти, считая их данью памяти о своей холостяцкой жизни. Он не хотел порывать связи с прошлым, выбросить пролетевшие молодые годы в мусорный ящик. Тем не менее, он часто приходил от Морти домой в отвратительном настроении и сразу же плюхался в постель. Даже не позволял ей поцеловать его. Но она не обижалась, полагая, что это из-за проигрыша. Он ненавидел терять деньги: пусть и в игре, пусть всего лишь несколько центов.

- Потом, когда мы купили машину, я стал ездить к ней на автомобиле.

Голос оставался на одной ноте - без повышений и понижений, слова сливались в одну непрерывную линию.

- На ее улице всегда можно было запарковаться. Но я ставил машину около парка, чтобы после этого прогуляться пешком, подышать полной грудью. Я входил в парк, садился на скамью и сидел, глядя на реку. Тогда там было безопасно. Всякий раз, как я приходил к ней, я приносил плитку шоколада. Покупал ее у старика, торговавшего газетами у выхода из сабвея. Она была сладкоежка.

Он замолчал и несколько минут сидел, не проронив ни слова. Она все еще держала в руке кухонную тряпку, с зажатой в ней дохлой мухой. Суп кипел, выплевывая розовые капли на плиту. Он смотрел перед собой на стену, где темнели квадраты от висевших там когда-то чужих фотографий.

- Потом Дэйзи забеременела и вышла замуж за Боба Сантоса. Они переехали на Вашингтон Хайтс. Я раньше помнил адрес. Черт возьми! Разве теперь это что-нибудь значит? Конечно, нам пришлось прекратить встречи. Но однажды, может быть, спустя два или три года после их женитьбы, я встретил Боба на улице, на углу 28-й и Парк авеню. У него была работа - он продавал бритвенные лезвия. Вряд ли заработки были приличными. Уж не знаю, как ему удавалось кормить семью.

Боб Сантос... Она моментально вспомнила, как он выглядел: длинное костлявое лицо, как бы вставленное в раму двух огромных ушей. Он был на год моложе. И к тому же - католик...

- Боб торопился по своим делам с лезвиями. "Я спешу на вокзал - сказал он мне, - вернусь в воскресенье. Но ты позвони на следующей неделе. Запиши мой телефон". Смех, да и только. Сам дал мне свой номер.

Голос его стал совсем сиплым, и пришлось прокашляться, чтобы сквозь горло проходили звуки.

- Я позвонил Дэйзи на другой день. И все между нами пошло по-старому. Боб часто бывал в отъезде. Продавал свои лезвия. Ведь покупал же кто-то! Но у нас все равно никогда не было достаточно времени. Она не позволяла мне войти в квартиру, пока их ребенок не уснет. Меня это злило. Мальчишка был слишком мал, чтобы понять, что между нами происходило. Боялась соседей, волновалась, как бы до Боба Сантоса не дошло что-нибудь. Не позволяла даже пользоваться лифтом. С ума сходила, что люди могут меня увидеть. Я не возражал. Хотя, чтобы до них добраться, надо было прошагать десять пролетов. Квартира была на пятом этаже. Я топал пролет за пролетом и уже где-то на четвертом этаже должен был снять галстук и расстегнуть воротничок. Дэйзи встречала меня в домашнем платье, а под ним ничего. Мы всегда должны были спешить...

Она бросила в помойное ведро размятую пальцами муху, погасила огонь под супом и стала накрывать на стол. Стук посуды прервал его воспоминания. Она разлила суп по одинаковым мискам, купленным когда-то в дешевой лавчонке, но ложки были элегантными и дорогими. Несколько лет назад, вместо того, чтобы покупать на смену истершимся новые мельхиоровые приборы, она отыскала в посудном магазине набор настоящих серебряных ложек, вилок, ножей. Когда она вынимала приборы из ящика и они сверкали на их убогом кухонном столе, она на мгновение ощущала острую радость, будто не все уже прожито, не все еще потеряно.

Он жевал ватный белый хлеб одной стороной рта, где сохранились кое-какие зубы. Удары ложек по мискам да рев телевизора были единственными звуками, заполнявшими кухню, и она наслаждалась наступившим молчанием. Она давно поняла, что родилась наслаждаться молчанием.

- Помнишь эту поездку поездом из Чикаго? - снова заговорил он плоским голосом, лишенным интонаций.

Она помнила эту поездку, потому что помнила все, что случилось давно. Прошлое лежало в памяти, не принося тревог и огорчений. Хуже обстояло с тем, что происходило недавно. События вылетали из мозгов, и не было никакой возможности заставить их зацепиться за гладкую поверхность летящих дней. А тогда... Коричневые и желтые поля стелились от темневших вдали кустарников и подползали к окнам вагона. Коричневые и желтые валки скатанного сена разбегались по полям, похожие на маленькие круглые хижины. Крестьянские дома, выкрашенные в красный цвет, стояли рядом с тянувшими вверх лысые головы силосными башнями, словно мужчина и женщина на старых американских картинах. Колеса гулко стучали по лежавшим на земле рельсам и переходили на отчаянную чечетку, когда железная дорога взбегала на мосты и эстакады. На переездах крестообразные полосатые красно-белые знаки покачивались возле остановившихся вагонов. То тут, то там в небо врезались уходящие вверх церковные шпили, светловолосые мальчишки играли в бейсбол. В больших городах на железную дорогу выходили задние дворы кирпичных домов, перечеркнутые веревками с сохнущим бельем, тянулись склады, дымили заводские трубы. Приближаясь к таким городам, поезд замедлял ход, и, минуя четко работавшие стрелки, пританцовывал с рельсы на рельсу.

Она всегда жила в большом городе, и при виде высоких зданий, сменявших двухэтажные домики и унылые пустыри, сердце ее замирало и билось сильнее.

- Помнишь ночь в поезде, когда я страдал от желудочного вируса?

Она помнила плохо освещенное купе и его стоны - надрывные и пугающие в полутьме. Он выходил несколько раз в течение ночи, почти выползал и исчезал где-то в узком коридоре. Каждый раз он возвращался, держась одной рукой за живот, другой за стену, покачиваясь в такт быстро идущему поезду.

"Бедняга, - борясь со сном, думала она про себя. - Надо было захватить какое-нибудь желудочное средство". "Кажется, мне полегчало, - говорил он. - Я попробую поспать немного". Но через короткое время опять поднимался и выходил, поддерживая живот.

- Все это комедия, - заявил он. - Не было никакого вируса, а была молодая девица через две двери от нас. Она была совсем одна в купе. Ехала в Нью-Йорк в надежде пробиться в шоу-бизнесе. Я наврал, будто имею связи в этом мире...

Он всегда был нетерпеливым, особенно в молодые годы - ненавидел ждать, даже просто постоять в очереди. Когда они прибыли в Нью-Йорк, - вспомнила она, - перед вокзалом стояла длинная очередь ожидающих такси. Он отказался ждать, и они поехали домой на сабвее, со всем своим багажом. Впрочем, возможно, это было в другой раз. Воспоминания ее мало занимали. Больше всего ей хотелось, чтобы снова воцарилось молчание, к которому она привыкла - нет, привязалась - за последние годы. Его голос ей был неприятен, и она почти кожей чувствовала, как расходятся звуковые волны, разрушая повисший в доме горячий воздух. Окна были закрыты. Даже слабого дуновения не ощущалось в духоте. Единственным нарушителем покоя был его голос. Она удивилась, как мало ее озаботило услышанное. Но даже удивление было слабым, размытым, как розово водянистые пятна на плите от супа, который они ели.

Она убрала со стола. А он перешел в гостиную и уселся на диване около углубления от недостающей подушки.

- Однажды, - стараясь перекричать телевизор, проговорил он - это случилось в сабвее. Была ночь. Очень поздняя ночь. Я возвращался домой. Мы жили тогда в Йорктауне, наша хозяйка была немка.

Она встала у раковины, пустила воду, подставив под струю миски. Его монотонный голос едва долетал до ее ушей, но он все равно раздражал ее уже самим фактом звучания. А он все говорил. Может быть, больше для себя, чем для нее.

Она почти ничего не помнила про ту квартиру, кроме того, что была она под крышей, а в доме не было лифта. В тот год лето было нестерпимо жарким. Квартира за день раскалялась и уподоблялась пышущей жаром сковороде. Ночью, когда нижние жильцы могли хоть немного передохнуть, на их квартиру опускался зной с крыши. Возвращаясь домой, он не выдерживал нараставшей с каждой лестничной ступенькой духоты: распахивал рубашку, снимал туфли. Ночью укладывался за окном на балкончике пожарной лестницы. И хотя она страдала не меньше, все же не решалась спать за окном. Мысль, что соседи увидят ее, лежащей с ним рядом в ночной рубашке, была ей невыносима.

- Ночь была жаркая, - доносилось до нее из гостиной. - В вагоне со мной ехала только одна женщина. Постарше меня. Скорее всего, ей было лет тридцать пять. Мы начали разговаривать. И я даже не знаю, как все случилось. И почему?

Она закончила с посудой, собрала крошки со стола, прижимая мочалку к эмалированной поверхности, стерла с плиты розовые пятна от супа. А он все говорил. Но она не слушала. И когда вошла в гостиную, обнаружила, что он замолчал. От удивления она спросила: "Ну, что?" и собственный голос резанул ей ухо. Он молчал. Казалось, он забыл, о чем говорил. Она передернула плечами и села рядом на диван. В телевизоре мелькали кадры рекламы. Они оба молчали. Нарушенный было, установившийся годами, образ жизни был восстановлен.

К концу дня прикатил механик Джо на своем специальном грузовичке. Остановившись у гаража, он вылез из кабины, оставив включенным мотор и яркие желтые мигающие огни. В гараже Джо покопался несколько минут под капотом, покачал головой и, установив передние колеса автомобиля на своем грузовичке, увез его с собой. На следующее утро Джо возвратился в отремонтированном автомобиле. Дверь дома немедленно открылась - они ждали его. Мужчина был уже в очках и держал в руках шоферские перчатки. Женщина протянула механику деньги. Они сели в автомобиль и укатили в город. Не обгоняя другие машины, тщательно соблюдая правила движения.

Перевод с английского Людмилы Кафановой.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 11(296) 29 мая 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]