Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(295) 15 мая 2002 г.

Вера ЗУБАРЕВА (Пенсильвания)

"ДНИ, КОТОРЫХ УЖЕ НЕ ВЕРНЁШЬ": ЛЮБОВЬ И ВОЙНА

Читая дневники отца
Памяти моего отца, Кима Беленковича

Ким Беленкович

Девятое мая... Марши, знамёна, шарики - всё, скорее, напоминало тогда нам, детям, карнавал. Война существовала только в книгах, учебниках, на экране - а здесь, в жизни, было торжество, великий праздник Победы, и живые родители, молодые, как мы сегодня...

Отец никогда не рассказывал мне о войне. Конечно, я знала, что он воевал, но всё это было только в сфере знания, и никогда не переходило в сферу осознания. Во-первых, он совершенно не был похож на тех солдат, которые на экране говорили выспренним языком передовиц и становились в позы памятника героям Сталинграда. Во-вторых, у отца было замечательное чувство юмора, которое просто бы не позволило ему вписаться в военную героику того времени. Стало быть, думала я, война не была чем-то реально угрожающим моему отцу. Заблуждение моё длилось много лет, включая и годы жизни здесь, в Америке. Да, я всегда поздравляла его с этим днём, но делала это больше формально, не придавая того, особого, значения, которое этот день имел для него, и, разумеется, для меня. Только после его смерти мне открылась вся степень моего заблуждения...

Тетрадь в надорванной белой обложке, покрытой пятнами, проступившими и на страницах, напоминала потерпевший крушение корабль. Я открываю первую страницу и начинаю пробираться сквозь размытые, вольно плавающие между линеек, буквы, которые постепенно складываются в слова. И слова оживают, издавая глубокий вздох, как счастливец, выброшенный из глубин океанских на берег. Тетрадь запела, зазвучала, и первыми её строками были стихи, написанные на внутренней стороне обложки.

"В суровых морях, в Атлантических водах,
Где серые дни, словно волны, плывут,
Где сердце моё зачерствело в походах -
Немало испытано сильных минут.

Вот ветер крепчает и волны, как звери,
Окутавшись пеной, грозятся бедой.
Корабль болтает, стучат где-то двери
И, кажется, небо слилося с водой.

Корабль, как пылинка средь грозных громадин,
То на гору лезет, то в пропасть летит.
Надстройки и винты в ледовом наряде
И в сто тысяч флейт лютый ветер свистит".

Больше всех пострадала первая страница, датированная 1941 годом. Всё же удаётся восстановить почти всю запись, за исключением нескольких навсегда размытых слов, отчего смысл становится ещё более страшным, а картина - ещё более реальной.

ИЗ ДНЕВНИКА 1941 года:

"Я начинаю новую тетрадь своих заметок. К сожалению, предыдущие с друзьями погибли при условиях довольно неблагоприятных (слова размыты - В.З.), так что ... (слова размыты - В.З.) спасении тогда бы меня не было и мы... (слова размыты - В.З.) Быть может, когда-нибудь я вспомню об этом и допишу ту небольшую тетрадочку ... Сейчас мне было бы очень трудно просмотреть "дела давно минувших дней" и снова вспомнить пережитое. Но пока пора кончать моё вступление и начать, наконец.

1941г., октябрь. Начало ноября. Дата начала теперешней тетради. Удивительно, как изменчива судьба! "Что день грядущий мне готовит?" Однако, если об этом думать, придёшь к не совсем уже утешительному выводу.

День накануне моего совершеннолетия мне, кажется, запомнится навсегда. Это было тринадцатое число. Как же ненавижу я эту цифру! Поневоле становишься фаталистом, хотя осознаёшь, что это абсолютный абсурд. Я хорошо запомнил эти бледные, перепуганные, растерянные лица, рука, держащая пистолет у виска, густые клубы пара, заволакивающие всю эту картину, и судно, медленно погружающееся в воду... Картины (слова размыты - В.З.) смерти (слова размыты - В.З.).

Меня волнует отсутствие всякой связи с матерью и сестрёнкой. Связь с отцом была потеряна с момента его взятия в армию. Где они? Что с ними?.."

Семья же в это время, по воспоминаниям папиной сестры, моей тёти Жени, бывшей тогда совсем девочкой, переправляется с обозами беженцев, прочь от дома. Бегут почти налегке - самый тяжёлый груз не в руках, а на сердце, поскольку незадолго до эвакуации получены были две похоронки - одна на моего дедушку, папиного отца, который воевал в пехоте, а другая - на моего отца. Похоронки пришли в один день, и моя бабушка, трясущимися руками раскрыла обе. Отец был её любимцем, и таким остался до конца её дней. Тётя Женя рассказывала мне, что эта любовь у них была обоюдной, хотя мне, ребёнку, было трудно себе представить, что отец может любить кого-либо сильнее или так же сильно, как меня.

- Ты на неё похожа, - говорила мне тётя Женя.

Я никогда не знала свою бабушку - она умерла задолго до моего рождения, но её портрет, который отец вывез с собой сюда, как самую большую ценность, стоит у меня на столе, напротив его портрета. Мне хотелось, чтобы они всегда смотрели друг на друга, как это было при жизни отца, когда он внутренним взором обращался к ней и посвящал странички своих дневников. Вместе с бабушкиным портретом он также вывез маленький обрывочек бумаги - её письмецо, наверное единственное, что было написано ею. В нём она сообщала ему, что купила для него новые удобные туфли, которые собиралась передать с оказией... О, мелочи повседневной жизни, как много вы можете поведать тому, кто отыскивает вас в раскопках времени!

Когда моя бабушка молча положила оба письма возле моей прабабушки, в честь которой меня назвали Верой, та поднесла их к глазам, о чём-то задумалась, а затем сказала: "Мужа не жди. Он не вернётся. А Кима жди. Он жив". Каким образом она, неумевшая читать, могла прочитывать тайнопись судьбы, никто не знал. Но факт оставался фактом - моя мудрая прабабка была наделена необычным даром видения - умышленно говорю видения, а не предвидения, поскольку мне чужда идея запрограммированности будущего. Кроме того, прабабка была целительницей, и умела снимать головную и зубную боль, а также высокую температуру.

Вскоре после получения похоронок, вся семья отправилась в эвакуацию. Они ехали длинной и трудной дорогой, и точно такой же длинной и трудной дорогой ехал мой отец, ничего не знавший о них, и дороги эти, столь схожие, пока не пересекались

ИЗ ДНЕВНИКА 1941 ГОДА:

"Скоро Новый Год. В течение двух недель я имел небольшой так называемый отдых, которым сменилось путешествие Тамань - Джимэтэ до Новороссийска на грузовике. Этот сравнительно небольшой участок пути мы прошли в течение трёх суток. Как с первого взгляда кажется просто, но когда вспомнишь длинную, однообразную дорогу, метель и небольшой морозец, за спиной котомку чуть меньше двух пудов и на ногах порванные сапоги, а впереди и сзади тебя идут ещё тринадцать таких же, как и ты, то поневоле становится грустно. Как длинна и однообразна зимняя дорога! Впереди и сзади по дороге, насколько может видеть глаз, столбы и столбы. Столбы без конца... Сколько мыслей приходит в голову в течение этого пути! Мысли набегают друг на друга, и так же быстро как приходят, тут же и улетучиваются из головы... Но они никак не могут заглушить основную мысль, основной вопрос, когда же дойдём, когда же конец пути?"

Очевидно, об этом же думала и папина семья, двигаясь в длинной колонне беженцев. Однажды на рассвете моя прабабушка проснулась и разбудила свою дочь и внучку. Обе недовольно протёрли глаза: рано, холодно, чем дольше спишь, тем легче переносишь голод и тряску. Но моя прабабка казалась необычно встревоженной на сей раз.

- Проснитесь, проснитесь же! - тормошила она дочь и внучку.

- Что, мама? - тихо спросила её дочь, ещё в полусне.

- Береги Женю, слышишь? Береги Женю! Меня оставь, если что, а от Жени не отходи!

К вечеру она сделалась беспокойной, стала метаться, а потом у неё начался жар. Диагноз был поставлен почти сразу - сыпной тиф. Всех тифозных немедленно отделяли и клали на другие подводы. Перед моей бабушкой встал выбор - следовать ли за матерью или остаться при дочери. Стиснув зубы, она попрощалась с моей прабабкой, лежавшей в беспамятстве, и с делала так, как та ей с утра велела - осталась с дочерью. А к вечеру и тёте Жене стало плохо, поднялась температура, и вскоре она потеряла сознание. Очнулась только в госпитале, спустя несколько дней, и никак не могла понять, что произошло, и где её семья. Вскоре выяснилось, что её бабушка умерла от тифа и похоронена где-то в братской могиле, а мать в соседней палате поправляется.

- Не плачь, деточка, не плачь, - успокаивала её медсестра, принесшая обе вести. - Погоди, всё образуется. Бог милостив - видишь, мать жива и скоро тоже встанет на ноги...

И жизнь их потихоньку стала входить в колею военных будней, ставших уже привычными. То же самое происходило и с жизнью моего отца, от которого по-прежнему не было вестей.

ИЗ ДНЕВНИКА 1941 ГОДА:

"Теперь жизнь моя пошла немного более спокойно, сравнительно, конечно. Правда, это никак не назвать нормальной жизнью, но что-то приближающееся к этому. С 3 числа я поступил работать на "В". Часто бываю в клубе на танцах и в кино, иногда езжу в город.

Некоторое время я встречался с Ш. Я познакомился с ней на танцах. Она небольшого роста, быстрая и хорошенькая девушка, к тому же хорошо танцует. Иногда после танцев или прогулок я провожал её домой и у дома садились на скамеечке и болтали о всякой всячине. В один из таких вечеров мы пошли в турецкий сад и взобрались немного выше - в лес. Там она призналась мне в любви. Мне было неприятно осознавать, что я не испытываю подобного чувства к ней, и я, отшучиваясь, замял этот разговор. Многие парни хотели бы встречаться с Ш. Для меня же Ш. была только приятной собеседницей и хорошим партнёром в танцах. В дальнейшем она поняла это. Мы с ней ещё до сих пор не потеряли дружественных отношений, хотя она и встречается теперь с другим парнем. Точка и ша".

Так я с удивлением узнала, что война не отменила ни мыслей, ни чувств, естественных, казалось бы, только для мирного времени. Балансируя над пропастью, в которую обрушивались всё новые и новые жертвы войны, люди, тем не менее, умудрялись свить свои временные гнёзда и строить планы на будущее. "Меня не оставляет вопрос о дальнейшей судьбе моей учёбы, т.е. о дальнейшей моей судьбе", - пишет мой отец, тогда ещё 18-летний юноша. "Что-то нужно предпринять, но что - пока для меня неясно. Финал 1941 года." Как будто бы и не был он на грани жизни и смерти, как будто бы не рвались кругом снаряды, заволакивая будущее пылью неопределённости. Многие думали только о том, как бы выжить, он же никогда не снисходил до инстинкта. Не выживаемость, а собственное развитие, профессиональное и человеческое, ставил он во главу угла.

Его планы всегда реализовывались, его мечты всегда сбывались, и его слова всегда находили своё подтверждение. Едва вынырнув из-под цепкой хватки смерти, он уже размышлял о будущем и о своём месте в нём. Отец никогда не любил мыслить от шага к шагу, ему нужно было видеть картину в целом, чтобы определить свои координаты и выбрать правильный курс. Поэтому-то он и стал капитаном.

Окончание следует.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(295) 15 мая 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]