Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(295) 15 мая 2002 г.

Ной РУДОЙ (Нью-Джерси)

ПОЛЯ, ИЗРЫТЫЕ ВОЙНОЙ

* * *

Ной Моисеевич Рудой - участник и инвалид 2-й мировой войны, врач, доктор медицинских наук, профессор. Заслуженный деятель науки Российской Федерации, автор около 300 научных работ, в том числе пяти монографий, а также семи поэтических книг (четыре из них были изданы в Москве и три - в Нью-Йорке). Публиковался в журналах "Новый мир", "Знамя", "Октябрь", "Юность", в "Литературной газете" и многих других, включая русскоязычные издания США, а так же в американских журналах и антологиях поэзии на английском языке. Шестая книга, "Будни королевства" - двуязычная - на русском и английском языках. В этом году в издательстве The Coast Publishing House вышла новая книга новел и очерков "Роковая пуля".

Когда поля, изрытые войной,
Мы превратили в мирные равнины,
Казалось нам - у матери родной
Разгладили глубокие морщины.

* * *

Мне было страшно на войне,
Но билась ненависть во мне
И душу так нещадно жгла,
Что страх она превозмогла.
Переступил я ту черту,
Где стало жить невмоготу
Во власти самосохраненья,
Где только самоотверженье
И означало правоту.

* * *

Мы город разбомбленный оставляли,
Где с материнским молоком впитали:
Нам правота завещана от века,
И в ней - несокрушимость человека.
Мы оставляли город, молодые
(По двадцать было каждому от силы),
И постигали с горечью впервые,
Что правоте нужна еще и сила.

* * *

В атаке наши танки. Напролом!
Не время колебаться - с фланга надо бы...
Спешат за отступающим врагом,
И рушатся бетонной кладки надолбы.
Дрожит березка тонкая в цвету,
Густые ветви гарью припорошены,
И в этом громыхающем аду
Она пушинкой кажется заброшенной.
И танки, все сметая на пути,
В железной, справедливой исступленности,
Стараются березку обойти.
Безмерна власть ее незащищенности.

В ОВРАГЕ

Мы шли оврагом тесным и глухим,
Где затхлостью и прелью отдавало.
Враг мог укрыться за кустом любым,
Чтобы на нас обрушиться обвалом.
Молчали. Было нам не до речей.
Мы жадно ждали близкого привала.
По дну оврага протекал ручей,
И солнце в нем победно ликовало.
Такая в нем была голубизна,
Такое небо мирное плескалось,
Что всех нас истомившая война
Далекой-предалекой показалась.

Что может сделать маленький ручей,
Полоска неба и пучок лучей?

ЯБЛОНЯ

Вблизи от взлетной полосы,
На склоне, влажном от росы
И сером от зачахших лилий,
Фашисты яблоню срубили.
Какая в том была нужда?
Не ждали от нее вреда.
Свалили так, на всякий случай...
Прошел ноябрь над нею тучей,
Зима метельная прошла,
И бабы ближнего села,
Которых на работу гнали,
Однажды утром увидали,
Что яблоня вдруг зацвела,
Уткнувшись в землю белой кроной.
Так и цвела - непокоренной.

ЛЮПИН

Орловско-курская дуга.
Траншеи. Брустверы крутые.
И здесь увидел я врага
Впервые.
Где б надо колоситься злакам
Молчала выжженная степь.
Здесь залегла за цепью цепь,
С утра готовая к атакам.
И посредине той степи
На полосе пока ничейной
Счастливо голубел люпин
Как-будто экспонат музейный.
И словно не было войны,
Он веял миром и покоем.
Он воплощеньем тишины
Мне представлялся перед боем.

* * *

Поля в воронках и в окопах,
В лесах - обугленные пни,
На большаках, на узких тропах
Крест-накрест надолбы одни.
Ни уцелевшего строенья
И ни живой души вокруг,
Лишь бабы на краю селенья,
По трое впрягшиеся в плуг.
Видать, ни на одно мгновенье
Года лишений не смогли
Лишить их веры в обновленье,
В очеловеченье земли.

* * *

Сколько б раз ни ожила атака
В беспощадной памяти твоей,
Леденеет кровь в тебе. Однако
Ты видал и нечто пострашней:
Как на взлетных полосах пилоты
Мечутся, в глазах бессильный гнев,
Как их боевые самолеты
Погибают, так и не взлетев.

* * *

Эта книга писалась бы кровью
Как и всякая истая исповедь,
И страницы ее перелистывать
Люди всюду могли бы с любовью,
Каждой строчке, словам, междометьям
Отзываясь душевным признанием...
Только автор погиб в сорок третьем
У селенья с нерусским названием.
Прожил двадцать, - не лет, а мгновений,
Ожиданием счастья пронизанных...
Сколько их - этих строк-откровений,
Этих книг, никогда не написанных?

* * *

Руины Карфагена и Массада!
Прошли тысячелетия, и вновь
Взывают к небесам и прах, и кровь
Хатыни, Орадура, Сталинграда.
Свирепствует в веках неправота,
И смерть, и запустенье в мире сея...
Где заповеди древние Моисея,
Где проповедь Нагорная Христа?

* * *

Я, право, не уверен, что сумеем
Ответить точно на такой вопрос:
Явись к нацистам божий сын Христос,
Как бы они расправились с евреем?
Признали бы его почетным немцем
Иль - в товарняк и прямиком в Освенцим?

ГЛАЗА ЕВРЕЯ

Душа еврея. О, душа еврея, -
Она, от страха вечного немея,
Прошла сквозь инквизиции костры,
Сквозь нелюдей кровавые пиры,
Вандалов, что с крестами и без оных,
Огонь печей нещадных, раскаленных
И лагерей полярных мерзлоту,
Но выжила и пронесла мечту,
Что кажется несбыточной нирваной,
О древней, о своей, Обетованной.

Глаза еврея, старого еврея, -
Какая в них вселенская печаль!
Душою самой зрячею владея,
Вглядишься в их немыслимую даль,
В спресованную скорбь тысячелетий,
В пронзительную правду без прикрас
И не найдешь ни слов, ни междометий,
Чтоб выразить молчанье этих глаз,
Кричащее молчанье этих глаз.

* * *

Ты сны мои предгрозовые
Не покидала ни на миг.
И я узнал любовь впервые.
Но близились сороковые,
Когда я ненависть постиг,
И тоже, как любовь, - впервые.

А там - в окопах на войне,
И на привале после боя
Мечтал я встретиться с тобою
На миг хотя бы в кратком сне.
Но ты не снилась больше мне.

КОНЕЦ ВОЙНЫ

Мир расстался с орудийным громом,
Улеглась дорог военных пыль.
Я хожу по улицам знакомым,
Тяжко опираясь на костыль,
И ловлю полуночные звуки.
Чей-то стон и снова тишина.
Женщина заламывает руки,
Стоя у открытого окна.
Слышу я, как звукам этим вторя,
Притаил дыханье каждый дом.
Боже, сколько боли, сколько горя
В сиротливом городе моем!

КАМЕНЬ

Что знаешь ты о камне этом?
Молчит. Не скажет ни о чем,
Будь он прибрежным парапетом
Иль придорожным валуном.

Но только станет обелиском
Немой, безжизненный гранит,
Он и на русском, на английском,
На всяком вдруг заговорит.

Вглядишься глубже - скорбью дышит.
Холодный камень - а живой.
И только тот его не слышит,
Кто безнадежно глух душой.

* * *

В это утро болела и пела душа,
Ибо Праздник Победы и горек, и светел.
С фронтовыми друзьями на встречу спеша,
Я средь черной толпы ветерана заметил
И о жидомасонах зловещий плакат,
У которого пыжились в черном детины...
Боже, боже, как может вчерашний солдат
Так позорить свои ордена и седины?!

МИШЕНЬ

Я был мишенью в дни войны,
Мишенью с автоматом.
Тут объясненья не нужны -
Я был тогда солдатом.
С тех пор прошло немало лет,
Но это ощущенье
Меня не покидает, нет,
Я остаюсь мишенью.
И в том теперь моя беда,
И тем я в мыслях занят,
Что не предвижу никогда,
Откуда выстрел грянет.
На что слова участья мне?
Не вижу утешенья.
Я был мишенью на войне,
Да и теперь - мишень я.

ВНУЧКА

Я знал, что не погибну на войне,
В какую ни попал бы переделку.
Мне внучка вдруг привиделась во сне,
Она из рук в лесу кормила белку.
Я развожу руками: "Бог с тобой!
Откуда ты? Ведь мне годов-то двадцать!"
"Ну что же, - говорит, - самой судьбой
Приказано тебе меня дождаться..."
Дождался. Выжил. Постареть успел.
Таскаю внучке всякие игрушки.
И вот сегодня утром подсмотрел,
Как белку кормит на лесной опушке.
Все точно так, как в том далеком сне...
Я знал, что не погибну на войне.

* * *

Сплошные облака на небосводе
Не вечны, и бывает в них просвет,
А надо мной они застыли вроде
И не уходят с самых ранних лет.
Не о войне я, где свистят снаряды,
Там все и откровенней и прямей:
Враг - это враг, и нет тебе пощады,
Друг - это друг, и нет его верней.
Не о себе я, - жизнью опаленный
Покрепче, чем чугунное литье.
О внучке я своей еще зеленой,
По временам мне страшно за нее.
Уже теперь, когда ей только восемь,
Глядишь, едва вернется со двора, -
Затенена ее глазенок просинь,
Обидела, наверно, детвора.
Зачем же ей все повторять сначала,
Все вынести на собственном горбу,
Все испытать самой? Неужто мало,
Что дед познал нелегкую судьбу?
По тем же ей ползти отвесным склонам,
В кровь изодрать коленки, руки, грудь,
Чтоб только после - взглядом просветленным
Суметь на небо чистое взглянуть.
А, может, это горькая расплата,
И я не зря тревожусь и ворчу,
Быть может, провинился я когда-то,
И в старости долги свои плачу.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(295) 15 мая 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]