Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(295) 15 мая 2002 г.

Моисей ХОХЛОВ (Вирджиния)

ДОЛГИЕ ЧЕТЫРЕ ГОДА*

ДОРОГА НА ФРОНТ

Хохлов Моисей Залманович. Родился в 1923 г. в Москве. С февраля 1942 г. - рядовой, затем - сержант 163-й (позднее - 211-й) стрелковой дивизии. Участвовал в боях под Старой Руссой и на Демьянском плацдарме. В июле-августе 1943 г. - участник Курской битвы. 29 октября 1943 г. присвоено звание Героя Советского Союза за форсирование Днепра. После демобилизации закончил физфак МГУ. Кандидат физико-математических наук. Имеет более 100 научных публикаций. С 1996 г. живёт и работает в США.

Неразрывно связанными для меня оказались начало войны и окончание школы. 17 июня - выпускной вечер, через пять дней - война. Обычным маршрутом, возможно, в последний раз, иду по Пятницкой (здесь в доме с аптекой, напротив метро "Новокузнецкая" я родился и живу), Климентовскому переулку, в школу 559. После выпускного вечера бродим по Москве, вокруг Кремля. Мы радостны и беспечны и за экзаменами и подготовкой к ним ничего не видим.

19-го уезжаю по Казанской железной дороге к маминой сестре отоспаться. Она сняла на лето комнатенку для себя и дочки. В воскресенье, часов в 11 утра Соня будит меня: "Война!". Не верю. "Быстренько беги за солью и спичками". Это уже кое-что. Крепко сидит в ней память о разрухе и гражданской войне. Бегу на станцию. Из репродукторов: "Если завтра война, если завтра в поход, если темная сила нагрянет". Нагрянула-таки. В сторону Москвы эшелон за эшелоном с войсками и техникой. В дверях теплушек молодые парни в ладной форме что-то кричат, машут руками.

Вечером я в Москве. По двору мечутся люди, долго ищут ключ от бомбоубежища. Подняты аэростаты заграждения, стреляют зенитки, слышен шум моторов самолетов. Тревога была учебной.

19 запасный стрелковый полк, знаменитые Кресные казармы в форме четырехугольника, окружающего гигантский план, в центре которого помещается весьма необходимое одноэтажное краснокирпичное сооружение.

Солдат в казармах явно на дивизию.

Через некоторое время формируются два лыжных батальона, и я попадаю в один из них. Повезло.

Везло мне всю войну. Странного в этом ничего нет, попросту кому не повезло, тот по очевидной причине рассказать ничего не может. Война ужасна, и написать всю правду о ней просто невозможно. Самое страшное память отбрасывает, иначе - как жить. Отбор чрезвычайно велик. В памяти остаются события, и они особенно ярки, когда ты с неизбежностью должен был погибнуть, но остался жить. Сумей только рассказать. Рассказываемое кажется чудом, но это чудо и есть, на языке науки, случайность. В общем - "повезло". Необходимость же осталась лежать миллионами погибших на полях войны, отдавших свои жизни за нас, наших детей, внуков. Память о них священна, никогда о них не забыть.

Яркие обрывки воспоминаний перемежаются длительными провалами памяти.

НА СЕВЕРО-ЗАПАДНОМ

Стучат колеса. Проезжаем Котельничи. Здесь развилка. Здесь решается наша судьба: налево - на Москву, направо - на Северо-Западный или Волховский фронт. Разгружаемся по два вагона через каждые 3-4 километра где-то между Бологим и Старой Руссой. Небольшая лощина. Темнеет, и снег кажется серым, что соответствует настроению. Метёт, холодно. Нас разбирают на пополнение в разные подразделения. Узнав, что у меня 10 классов, командир вручает мне листок бумаги и карандаш: "Записывай". Получается плохо, мы одеты тепло, но у меня домашние вязанные рукавички, и пальцы плохо слушаются. Командир скептически на меня посматривает: "Надеюсь, что с минометом у тебя лучше получится". Значит, я минометчик (и остаюсь им до августа 43-го года), что безусловно спасло мне жизнь. В пехоте долго не навоюешь. Продержаться на передовой до очередного ранения удавалось в среднем, по моим наблюдениям, примерно две-три недели, причем вероятность погибнуть или быть раненым существенно выше в первом бою, чем в последующих. Постепенно приходит понимание - главное не метаться и немного соображать.

И вот первый бой (где-то середина марта). От окопов в сторону немецких позиций тянутся протоптанные (вернее проползанные) в снегу канавки. По одной ползу, подтягивая за ремень винтовку. Канавка глубокая, пули не страшны, другое дело снаряды и мины. Проносятся аэросани, обстреливая немецкие позиции.

Проползаю мимо застрявшего в болоте громадного танка КВ. Вдруг, впереди возникает что-то круглое и красное, как сигнал светофора. Непонятно. Подползаю ближе. Ко мне головой лежит убитый солдат. Первый убитый, которого я вижу. Потом не сосчитать. Полчерепа снесено. Все залито кровью. К горлу подкатывает. Отлеживаюсь и ползу дальше. Провал в памяти. Немецкие позиции не захвачены, мы снова в исходном положении. И так несколько дней, после чего нас отводят на отдых. Начинаем осваивать минометы (82 мм).

В расчете всегда некомплект, и я один в трех лицах: командир, наводчик и заряжающий. Есть волокуша, на крайний случай даже один человек может в разобранном виде перевезти миномет на новое место. Очень важна скорострельность, но не дай бог зазеваться и сунуть мину под предыдущую, которая по непонятной причине иногда вылетает из ствола с небольшим запозданием. Тогда - взрыв и гибель расчета. Такое бывало. У меня получается хорошо и секрет прост - смотреть не отрываясь на отверстие ствола и не моргать. Вылетающую из ствола мину видно. После этого можно опускать в ствол следующую.

Фронт стабилизировался, а бои все ожесточеннее и кровопролитнее. Несколько дней боев, поредевшие полки сводятся в батальоны, батальоны в роты, часть минометчиков передается в пехоту, наступление возобновляется.

Накапливается опыт, накапливается и злость. Не продвигаемся ни на шаг, гибнут товарищи. Со всех сторон раздаются стоны раненых. В соседний расчет прямое попадание - там все кончено.

За окопом парень из моего расчета. У него перебита рука. Из плеча торчит белая кость, рука держится на лоскутах кожи. Кладем его на плащ-палатку и пытаемся донести до медицины. Всего примерно 150 метров, но тропинка завалена упавшими деревьями. "Воздух!" Самолеты развернулись и бомбят второй раз. Кладем плащ-палатку. Разворачиваем его и доносим до медпункта. Здесь очередь. Нашему санитар отсекает руку и пытается перевязать плечо. Шансы, что выживет, ничтожны. Уходим на позицию.

Психология войны своеобразна. Жизнь обесценилась до такой степени, что просто не верится.

В дальнейшем, на Украине, к бомбежкам вполне привыкли и приспособились - при бомбежке не бросались на землю спиной вверх, а наоборот ложились на спину. Тогда видно подлет самолетов, момент отделения бомб и направление их полета. Чутье подсказывает, куда они упадут - вскакиваем и отбегаем в сторону от опасного направления и снова бросаемся на землю, теперь уже лицом вниз.

Летом в обороне успевали вырыть солидные окопы, настроить землянки в три наката, и жизнь потекла размеренно в дежурствах, ходьбе с термосом на кухню за едой для расчета и дележках "по-солдатски" хлеба, сахара, табака и водки...

* * *

В конце апреля 43-го года нас погрузили в эшелон.

Мы на Украине. Идут бои на Харьковском направлении. За последний бой в красноармейских книжках появилась благодарность от командира 27-й. Это был бой за совхоз "Мирный".

Пару дней отдыхаем. Затем перебрасывают нас под Сумы, откуда начинаем движение к Днепру.

НАШ КАПИТАН

Наш капитан (командир, если не ошибаюсь, 3-ей роты 138 сп) был замечательным человеком и командиром. Жалко, очень жалко было его потерять. После войны я так и не сумел ничего узнать о его судьбе. Ранение в бедро у него было страшное, навряд ли он выжил, ведь в то время от тыла мы были отрезаны.

Капитан был кадровым военным. Воевал еще на финской. Его уважали безмерно, можно сказать, боготворили. Чем он брал - его тайна. Ни разу не слышал, чтобы он повысил голос. Приказы отдавал ровно, спокойно, казалось, в них звучал элемент просьбы: "Ребята, надо это сделать". И все делалось. Приказы выполнялись беспрекословно. Ну и, конечно, он умел хорошо воевать. Два примера.

Лето 42-го, Северо-Западный фронт. Меняем позицию и оказываемся в сырой, болотистой местности. Неожиданно перед нами небольшая песчаная возвышенность, поросшая соснами. Ура, счастье привалило! Но нет, капитан отводит нас в сторону, мы сооружаем "плоты" из поваленных деревьев, засыпаем их землей и именно здесь устанавливаем минометы. Устали до смерти. Зато потом смеялись весь день - ведем интенсивный огонь, в ответ немецкая артиллерия упорно молотит песчаное возвышение, обозначенное, по-видимому, на карте, что и учел капитан.

Второй эпизод относится к августу 43-го. Идет третий или четвертый день нашего наступления на Курской дуге. Пехота только что захватила деревушку, немецкие войска контратакуют, пытаясь отбить ее обратно. Деревушка на возвышенности впереди нас. Минометы установлены на опушке леса, в полукилометре от деревенских огородов. Нам видны все подробности боя. Пристреляли огороды и ждем. На огороды высыпали наши бойцы - оставляют деревню, спускаются по склону возвышенности. Через несколько минут показалась немецкая пехота. Команда: "Беглый огонь!". Со всей возможной быстротой опускаем в минометы мину за миной, за несколько минут расстреливаем весь наш боезапас. Огороды покрыты сплошной стеной разрывов. Уцелевшие немецкие солдаты исчезают в деревне. Вслед за ними наши снова занимают ее.

Теперь надо спасаться нам. "Минометы на вьюки". Отбегаем в глубь леса. "Налево!" Теперь мы бежим в глубине леса параллельно опушке. Немецкая артиллерия накрывает оставленные нами позиции и переносит огонь в глубь леса. Но нас там нет, мы сбоку.

Пример капитана, а также обстановка неформального товарищества в действующей армии, несмотря на все ужасы войны, привели меня, никогда не мечтавшего о карьере военного, в конце концов к мысли, если удастся, остаться после войны в армии.

К ДНЕПРУ

Прибыв под Сумы, сразу же начинаем движение в направлении Киева. Ближайшая цель - Ромны. Немецкие войска отступают.

Отбили себе ноги, ступить больно, идем дальше. Устали страшно. "Когда же капитан остановится, черт возьми?" Внимая нашим мольбам, остановился. Короткий бой, деревня занята и опять вперед.

Наконец, подошли к Ромнам. Они видны на фоне заката на высоком противоположном берегу широкой долины. Столпились на берегу речушки. Командир батальона, его штаб и сотня бойцов. Это все. Начштаба - обычно доброе открытое лицо, всеми уважаемый в батальоне. Сейчас он, верно, хватил лишку. Горячит коня, собирается немедленно атаковать город. Его урезонивают: наступление назначено на утро. "А я сейчас хочу". Ординарец пытается удержать коня за поводья. В ответ начштаба выхватывает пистолет и убивает его наповал. Больше мы начштаба не видели.

На ближайшем привале долго смотрю на свою малую саперную лопатку. Она набила мне здоровый синяк на бедре. Снимаю ее с поясного ремня и кладу рядом. "Подъем!". Надо идти дальше. Вскакиваю. Лопатка осталась. Идти легко. Ничего, найду другую. Наказан буквально через час. Днепр все ближе, и немецкие солдаты встречают нас огнем уже чуть ли не у каждого села. Вот и сейчас до села еще почти километр, но начинают посвистывать пули. Разворачиваемся в цепь и перебежками продвигаемся вперед. Бежишь, падаешь, перекатываешься в сторону, чуть отдышался - снова бежишь. До села всего метров 200. Приказано окопаться, что означает набросать перед головой небольшой бугорок земли. Жду, пока освободится лопатка у соседа, и чувствую себя весьма неуютно. После небольшого отдыха - атака. Прикрываясь огнем пулемета, немецкие солдаты покидают село. Смолкает и пулемет. Первым делом разыскиваю крестьянскую лопату с длинной ручкой. Пока не "проявляю находчивость", с ней и воюю. Обычное дело - приходишь к старшине с какой-нибудь просьбой, а он: "Прояви находчивость".

Всерьез немецкие войска упираются под Броварами. Здесь у них предмостный плацдарм, обеспечивающий их эвакуацию на правый берег Днепра. Здесь получаю осколок в бедро. Он, как не до конца забитый гвоздик, торчит из бедра, но выдернуть своими силами его не удается. Иду в медсанбат. На третий день врач говорит: "Пройдись". Иду, слегка прихрамывая. "Хорош". Собираю вещи, получаю бумаги и - вперед, догонять своих.

НА ДНЕПРОВСКИХ ПЛАЦДАРМАХ

Первого октября иду в сторону Киева. Шоссе в круглых ямках из-под снятых противотанковых мин. Весь левый берег уже наш. Яркий солнечный день. Купола Лавры и других церквей ослепительно горят на противоположном берегу Днепра. Издали разрушений не видно, город сказочно красив. Щемит сердце: упорно ходят слухи, что перед отступлением город взорвут. Тихо, ни выстрела. Завтра - на ту сторону Днепра. Все уже приготовлено. В окрестных селах отыскалось несколько сохранившихся лодок. Уключины смазаны, все, что может греметь, обмотано тряпками.

Вечером под раскидистым платаном то ли политзанятие, то ли партсобрание - фактически ставится задача и даются последние инструкции. Сидят человек 20-30 (на 5-6 лодок). Задача - зацепиться за берег, продвинуться вперед, сколько удастся, и держаться до последнего. Место на правом берегу уже высмотрено. Ночью будут доставлять пищу, боеприпасы, пополнение и эвакуировать раненых.

Ночью с 1-го на 2-е октября идем к реке. Переговариваемся шепотом, курить запрещено. Мне достается катушка с телефонным кабелем, утяжеленным металлическими грузилами, чтобы лег на дно.

Спускаемся с невысокого обрыва на днепровский песочек. Вот и лодка. Других поблизости не видно. Темно, изредка вспыхивают ракеты. Редкий и, по-видимому, бесприцельный огонь. Неуютно стоять спиной к обрыву, как на расстреле, без привычного бруствера окопа впереди.

Осторожно, стараясь не шуметь, рассаживаемся в лодке. Один на веслах, я на корме с катушкой, передо мной телефонист с аппаратом, и еще один солдат на носу. Отталкиваемся от берега и сразу все страхи забыты, каждый занят своим делом. Разматываю провод и опускаю его в воду. Телефонист что-то шепчет в трубку, проверяет, есть ли связь. Нас, по-видимому, не засекли. Когда вспыхивает ракета, замираем, и нас сносит течением. Огонь по-прежнему бесприцельный. На воде изредка рвутся мины. Ткнулись в берег рядом с намеченным ориентиром, полузатонувшей баржей. Нас накрывает залп шестиствольного миномета. Очевидно, баржа пристрелена. К счастью, все целы. Тихо-тихо высаживаемся. Лодка уплывает обратно. Затаились, прислушиваемся. Остальные лодки где-то поблизости. Ползем вперед. Наконец, наткнулись на комвзвода, он уже успел наполовину вырыть свой окоп. Телефонист остается рядом с ним, мы ползем еще немного вперед и начинаем окапываться. По-прежнему тихо, залп миномета был явно случайным. Копать легко, песок, но глубоко рыть нельзя - вода.

Рассветает. Мы там, куда и думали попасть. Перед нами полоса редкого кустарника, за ней небольшой заболоченный участок, а дальше открытое песчаное пространство. Утром нас обнаруживают и атакуют. По песку бежать трудно, это в нашу пользу. Отстреливаемся. Подползли два танка. Им мешает болотце, вроде небольшого противотанкового рва. От взрыва противотанковой гранаты у одного слетает гусеница. Второй стаскивает его на буксире. Отбились. Трудно восстановить последовательность событий. Возможно, эпизод с двумя танками имел место позже, уже на Лютежском плацдарме, куда нас перебросили примерно через неделю.

Нас почти непрерывно держат под пулеметным и минометным огнем. Утром начинается минометная "физзарядка", затем - пулеметы, и так до темноты. Теперь можно помочь раненым, отправить их через Днепр, пополнить боеприпасы, запас пищи, воды, а главное - восстановить окоп. От разрывов мин песок за день осыпался, и тебя буквально выдавило на поверхность. На следующий день все повторяется. Если соседа ранят, переползти к нему невозможно. Пули так и свистят - где-то засел снайпер. Максимум, что можно сделать, - перебросить ему индивидуальный пакет. Все забито мелким песком. Перезарядить карабин - проблема. Иногда приходится закрывать затвор ударом саперной лопатки.

По-видимому, наш плацдарм - северная оконечность большого плацдарма южнее Киева, с которого вначале и предполагалось брать город. Со временем ситуация меняется. Перспективным становится Лютежский плацдарм севернее Киева, за Вышгородом. На пятый день нас ночью перевозят обратно на левый берег. Ускоренным маршем идем мимо Киева на север, через Десну и по понтонному мосту ночью (на день его разводили и прятали в кустах) переходим через Днепр в районе села Старые Петривцы. Сразу за селом вековые сосны с керамическими чашечками для сбора смолы. Все это, и картофельные поля на полянках, для меня внове, поэтому и запомнилось. Движемся в глубь плацдарма. В полдень сменяем какую-то часть на подступах к селу Гута Межегорска.

Готовимся атаковать и занять Гуту. У наших предшественников не получилось. Окопы вырыты почти на огородах. Хорошо видны дома, рядками посаженная кукуруза. До немецких окопов не более сотни метров.

Пришло пополнение. Едва успеваю рассмотреть лица новых бойцов отделения. В передних стенках окопов ступеньки. Все решает стремительность. Быстро по ступенькам выскочить и как можно быстрее бежать. У каждого выхода по 3-5 бойцов. С нами и новый взводный (старый остался на песчаном плацдарме). Это его первый и, оказалось, последний бой. Он подбадривает нас. Никакой артподготовки, весь расчет на внезапность. Несколько секунд на передачу команды на батарею, еще несколько - на открытие огня. За это время надо успеть максимально приблизиться к немецким позициям. Шепотом команда: "Вперед!"

Выскакиваю первым, кто-то помог, подтолкнув под зад, и что есть силы бегу по огороду к деревне. Навстречу свист пуль, сзади рвутся снаряды. Перепрыгиваем через окопы. Немецких солдат вроде бы уже и нет. Пробегаю через село и залегаю в придорожную канаву. Оглядываюсь. Нас двое. Впереди поляна, кусты на берегу Ирпеня. Слева лес, на опушке немецкая пушка, обращенная стволом в нашу сторону. Солдаты прикрыты щитом. Пока соображаем, что делать, пушка исчезает в лесу. Отдышавшись, возвращаемся в Гуту. В отделении осталось трое. Гута горит. Хочется есть. Кухня все не едет. Копаем картошку и, прикрыв лицо от жара, кладем ее на землю вблизи горящего дома. Через несколько минут едим печеную картошку.

На утро поворачиваем на юг к Мощуну. До него километров пять, а дальше Пуща Водица, до которой ходит трамвай из Киева.

Вскоре натыкаемся на ружейный и пулеметный огонь, залегаем, роем окопы, обедаем, отдыхаем и ждем приказа.

Три дня наступаем в сторону Мощуна, но взять не можем. Он в густом лесу. Утром получаем пополнение, завтракаем, выстраиваемся цепью метров через семь-десять друг от друга и начинаем движение в сторону немецких позиций, которые нам не видны в лесу. Начинают посвистывать пули, убыстряем шаг, кричим "Ура!", бежим. Немецкие солдаты оставляют свои позиции и отходят в глубь леса. Перепрыгиваем через окопы, бежим дальше. Все перепутывается в лесу. Образуется слоеный пирог, где неожиданно сталкиваются свои и чужие.

Беспорядочная стрельба. Немецкая авиация бомбит наши тылы. Бежим с неизвестно откуда взявшимся незнакомым мне солдатом. Он чуть позади меня. Впереди шум, кто-то ломится через кусты. Небольшая поляна с большим дубом и брошенным окопом около него. Навстречу, из кустов на поляну выскакивают два немецких солдата. Высокие, крепкие. Бегут медленно, устали. Вид ужасный - возбужденные покрасневшие лица, вылезшие из орбит безумные глаза. Бегут в нашу сторону. Мелькает мысль: "неужели и мы такие же?" Стремительно бегу к окопу. В нем ящик с немецкими ручными гранатами. Прыгаю в окоп, хватаю гранату, дергаю шнурок и бросаю ее вперед. Впереди взрыв, крик и навстречу летит немецкая граната ("румынка" или "лимонка"). Падает на бруствер в полуметре от головы. Инстинктивно отворачиваюсь от нее и прижимаюсь щекой к песку. Взрыв. По затылку ударяет струя песка. На мгновение отключаюсь, протираю глаза и оглядываюсь. Тихо. Никого нет. Уже близко к вечеру. Надо выбираться. Наконец, выхожу к исходным позициям, разыскиваю свое отделение. Нас опять только трое. Так повторяется еще два дня. Мощун оказался крепким орешком.

Утром 15-го снова готовимся к наступлению - пришло пополнение, разбираем патроны, гранаты. Ждем, но приказа пока нет. Неожиданно взводный кричит: "Хохлов, в штаб батальона!" Иду по проводу. Несколько шалашей из сосновых веток, прикрытых плащ-палатками. Рядом щели на случай обстрела. Заползаю в один из шалашей. Офицер протягивает пачку бумаг листов в десять: "На, читай!". Садится и занимается своими делами. Не сразу понимаю, что у меня в руках. По-видимому, представление к награде. Сначала описание боев на подступах к Днепру, начал читать о бое на плацдарме. Идет слабый дождь, на бумагу падают капли воды, чернила расплываются, неудобно задерживать офицера. Середину пропускаю, открываю последнюю страницу: "За проявленный... сержант Хохлов Моисей Залманович... званию Героя Советского Союза". Кровь бросается мне в лицо, становится жарко. Хочется вернуться к пропущенным листкам. Увы, поздно. Офицер оборачивается и смотрит на меня: "Ну как, прочел?" Ничего не остается, как сказать: "Да". "Ну, иди, оправдывай".

К нам на поддержку пришли три тридцатьчетверки. На этот раз мы построились группами между танками и позади их и колонной двинулись на Мощун. Через немецкие позиции прошли без труда, как нож через масло. Уже темно. Как только сбоку начинается стрельба, танк разворачивает башню и посылает в лес пару снарядов. Стрельба стихает. Вот уже виден Мощун. Танки остановились на опушке, мы разворачиваемся в цепь и по поляне бежим к деревне. Танки дают несколько залпов в поддержку. Дома уже близко, когда рядом падает мина. Бегущий со мной солдат падает лицом вниз. Переворачиваю его на спину, начинаю расстегивать ему шинель. Он ранен в грудь. Падает вторая мина. Под правой лопаткой потекло, рука плохо действует. Товарищу досталось второй раз. Он уже не дышит. Итак, сегодня моя очередь. После первого ранения пошел 18-й день. Это большая удача, а моему товарищу не повезло. Мощун занят, танки ушли. Беспокоит мысль: "Ушли ли немецкие солдаты со своих позиций в лесу?". Кто-то бежит по поляне, повторяя: "Раненые есть?" Отзываюсь. Подбегает санинструктор, помогает снять шинель. Там я ее и оставил, забыв переложить в карман брюк записную книжку и письма. Задрав гимнастерку и рубашку, он бинтует мне спину и грудь, опускает их обратно, затягивает ремень и убегает дальше. Немного отдыхаю, набиваю карманы патронами, карабин - в левую руку и иду к опушке леса. Там еще двое раненых.

Мнения разделились. Ребята решают ждать на месте санитаров, я решил идти по проводу в батальон. Иду тихо, прислушиваюсь. Сзади шум танка. Откуда он взялся? Отскакиваю в кусты. Приближается маленькая танкетка, слышится русская речь. Выскакиваю на дорогу, прошу подвезти до медсанбата. "Полезай". Разведка высокого ранга (дивизионная или армейская) захватила "языка" и везет его в тыл. Здоровый молодой немецкий солдат, прямо-таки богатырь. Просто удивительно, как они его схватили. Пытаюсь с ним заговорить. Немецкий в нашей школе был поставлен хорошо. Во всяком случае "ин велхем орт бист ду геборен?" я спросить могу. Он из Франкфурта (или Нюренберга). Говорю ему, что его город американская авиация разбомбила в прах. Кивает. "Я, Я, шлехт, зер шлехт. Аллес капут, Гитлер капут". Танкетка сворачивает налево. Слезаю, мне - прямо.

Большая палатка. Ложусь на живот на слегка вытертый от крови операционный стол. Уколы обезболивающего. Спина деревенеет. Врачи - молоденькие девчонки, верно студентки последних курсов мединститута, лихо орудуют скальпелем, только что-то похрустывает на спине. Звякнул осколок, брошенный в ведро. Зашивают, бинтуют. "До переправы дойдешь?". Киваю. "Госпиталь в Борисполе".

Переправа простреливается из Вышгорода. Тут уж, как повезет. С понтона на берег сползает танк. Я залезаю на понтон, и мы плывем на левый берег Днепра. Ни выстрела. Я еще не знаю, что этой ночью наши взяли и Вышгород. Светает. Иду к Дарнице. Оттуда до Борисполя километров двадцать. Дошел за два дня. Ночевал в хатах, там же и кормился. Одна беда - затвердевшая от крови повязка превратилась постепенно в бронежилет, а под ней завелись проклятые звери. Зудит страшно и почесать нельзя. В Борисполе аэродром. Его бомбят. Досталось и госпиталю. Зрелище ужасное - ранены, убиты сестры и врачи. "Дальше идти можешь? Иди в Старую Басань".

Дошел до Басани. Повязку пришлось распилить как доспех. Помыли. Ни с чем не сравнимое блаженство. О представлении напрочь забыл, тем более, что и раньше были представления к наградам, но без результата. Теперь вспоминается разбитый снарядом штабной автобус и разносимые ветром по полю наградные листы.

Седьмого ноября, в день взятия Киева принесли газету от тридцатого октября. В указе о присвоении званий Героев Советского Союза нахожу свою фамилию. Отчество слегка перепутано. Я или не я? Начальник госпиталя восклицает: "Ну, конечно, ты! И сомнений быть не может! Просто опечатка". По такому случаю меня отправляют к старшине за новой формой.

М.Хохлов.
Фронтовое фото

Думаю, что поеду в Москву за наградами, но мне объясняют, что их вручат в штабе армии. Попасть в свою 163 стрелковую дивизию (она к этому времени уже Ромненско-Киевская) не удается, направляют в 211-ю. Впереди Карпаты.

В начале февраля вызывают в штаб армии. Дали смирную кобылу под хорошим седлом, и я быстро преодолеваю пятнадцать километров до штаба. Маленькая хатка со столом, покрытым картой. Вокруг несколько молодых, спокойных, загорелых старших офицеров что-то обсуждают и размечают по карте. Сильное впечатление - с таким командованием воевать можно. Докладываю о прибытии. От стола отходит полковник, вручает документы. Прикрепляет к гимнастерке награды, жмет руку и произносит обычное: "Иди, оправдывай". Последняя поездка верхом.

В полку меня ждет сюрприз. Командир полка выписывает командировку на месяц для поездки домой, в Москву. Поездка эта изобиловала различными приключениями, ну, да обо всех "чудесах" не расскажешь. В середине марта на обратном пути добираюсь до Киева. Дальше регулярного сообщения нет. Чтобы догнать своих, потребовалось еще около недели пеших переходов, перемежающихся редкими оказиями. Прохожу Винницу и Жмеринку, только что освобожденную нашими войсками. Знаменитый вокзал горит. Брошенная на платформах техника раскалилась почти до бела. Кажется, что через броню видны какие-то темные предметы внутри.

В конце марта догоняю своих на подходе к старой границе. По холмам много наших легких танков, подбитых еще в 41-м. Грязь непролазная, и на неделю война принимает довольно странный характер. Вдоль дорог застрявшие в грязи и брошенные отступающими автомашины, пушки. Все у них смешалось. Вдоль плетней сидят на корточках сдавшиеся в плен солдаты всех родов войск. "Панцер дивизион?" (Танкист?) "Никс, Никс, инфантри дивизион" (Пехотинец). Никто не хочет сознаться, что он танкист, ведь мимо проходит пехота. Из-за распутицы ни у них, ни у нас практически нет подвоза боеприпасов. Осталось всего по несколько патронов. Поэтому приказ: "В бои не ввязываться. Обходить!". И вот странная картина - в полукилометре, параллельно нашей движется отступающая немецкая колонна. Обе на запад и обе без стрельбы.

При подходе к реке Збруч разразился страшный буран. Повозки застряли в полуметровом снегу. Мы отстали и заблудились. Зашли на окраину села. Кто-то посылает местного мальчишку за самогонкой. Прибегает обратно, на нем лица нет: "Там немцы!" Видно заблудились, как и мы. Они спохватились первыми и спускаются с обрыва на лед реки. Кричим им сверху: "Ком хир! Хенде хох!" Совещаются между собой. Разделяются на две группы - одна уходит на запад, другая возвращается и сдается в плен.

За старой границей все по-другому. На востоке было - все за корову, здесь - все за коня. В тылу постреливают бандеровцы. Скоро "странная" война кончается. Поля впереди расцвечены красными куполами немецких грузовых парашютов. Часть сбрасываемого продовольствия и боеприпасов достается нам, часть - противнику. Сопротивление немецких войск возрастает, и на реке Серет они останавливаются, контратакуют, и село Бильче Злоте опять переходит в их руки. Я иду по стопам отца - лет #) назад он воевал в этих местах, участвуя в брусиловском прорыве.

В очередной раз занимаем село. Сели перекусить в хате. Я сижу спиной к окну, прямо передо мной печка, сбоку сидят товарищи. Горячо обсуждаем бой, жестикулируем. Кто-то смахивает кусок хлеба на пол, и я наклоняюсь за ним, одновременно с выстрелом. Пуля впилась в печку. Оборачиваюсь - прямо против затылка отверстие в стекле окна. Пронесло и на этот раз.

Выходим из села и продолжаем движение на запад. Снова немецкая контратака. По противоположному берегу реки ползет "Тигр". Команда - отходить. Меня и моего тезку Мишу оставляют ненадолго прикрыть отход. Это означает немного пострелять и отвлечь огонь на себя. Так и происходит - по нам стреляют. Тяжело дышим, рты широко открыты. Возможно, это и спасает мне жизнь. До леса остается метров пятнадцать, когда получаю сильный удар справа в голову. Полное впечатление, что ударили с размаху кузнечным молотом, обернутым в подушку. Падаю как подкошенный, лицом вниз. Медленно возвращается сознание, перед глазами туман. Упал лицом на планшетку, она вся красная от крови. "Ну, отвоевался". До этого почему-то был твердо уверен, что меня не убьют. Впереди, метрах в пяти из-за валуна выглядывает Миша. Пробую крикнуть: "Миша!" Получилось, это меня сильно ободряет, значит, еще не все потеряно... Миша манит рукой, ползи, мол. Кругом свистят пули, ему ко мне не подползти. Пытаюсь ползти. Получается. Миша подхватывает меня и оттаскивает в лес. Огонь стихает. Мне удается встать, и мы медленно идем в глубь леса. Нужно пройти с километр по плато, перейти речку, и тогда мы соединимся со своими. Нас нагоняет ездовой на повозке, мне помогают взобраться на нее. Сижу, свесив ноги, лечь боюсь. Думаю, если лягу, встать уже не смогу. Навстречу офицер с пистолетом в руке. Забирает Мишу с собой: "Обойдутся без тебя!" Ездовой плутает по лесу, не может найти спуска к реке, а повозку бросить не хочет. Прошу его: "Подвезти к краю". Слезаю с повозки и по склону обрыва медленно сползаю к реке. Как раз во-время. Последняя повозка обоза сворачивает с дороги в реку. Меня подхватывают, перевозят на другую сторону и сдают санитарам. Говорить я уже не могу, все распухло, и я захлебываюсь слюной. Сажусь. Так легче. Сестра бережно укладывает меня на солому. Я сажусь. В ее глазах недоумение: "Что это он?" Наконец, мы понимает друг друга, она улыбается, хлопает меня рукой по плечу и оставляет в покое.

Что будет раньше: немецкие солдаты снова захватят село или нас отправят дальше в тыл? Прибегает Миша, передает приветы и радостно сообщает, что село не отдали. Приходят санитарные повозки, и нас увозят. Позже, в Москве, я получу от Миши письмо, где он напишет, что все, что было до Карпат - цветочки: дивизия перешла Карпаты, воевала в районе словацкого восстания, дошла до Праги. Лет через пятнадцать мы встречались в Москве, а затем связь оборвалась. Не могу найти письмо с адресом. Помню, что он с Кубани.

Госпиталь в Каменец-Подольском. "Здорово тебе повезло!". Выходного отверстия нет (рентгена тоже нет), решают, что пуля вылетела через рот. Хорошо, что лез в гору с широко открытым ртом. "На лице все заживает быстро-быстро, как на собаке. Через полмесяца в строй". Все же для очистки совести сестра ведет меня в город в частный зубоврачебный кабинет. "Что-то у тебя дружок не то. Прикус на два зуба сдвинут". Наконец, прибыл рентген. Осколок оказался слева, в опасной близости от сонной артерии. Предстоит эвакуация в Киев и дальше в Москву (последнее - отлично!). Слева уже здоровый нарыв. Заново бинтуют и напутствуют: "Будут разбинтовывать - скажи, чтобы сестра осколок ни в коем случае не шевелила". В Киеве я и слова не успел вымолвить, как сестра подала мне пинцетом кусочек крупповской стали: "Держи, на память!" Выясняется, что дело затягивается на несколько месяцев, как минимум. Челюсть срастается не в том положении, как надо, и ее придется то ли ломать, то ли гнуть. В Москве, к счастью, гнут.

ВОЕННОЕ УЧИЛИЩЕ. УНИВЕРСИТЕТ

В конце августа меня выписывают из госпиталя и направляют сдавать экзамены для поступления в Высшее военное инженерно-строительное училище, хотя я еще долго-долго буду сидеть перед зеркалом и ручкой ложки раскачивать нижнюю челюсть. Она разучилась жевать. И говорю я плохо, но учиться это не мешает.

Вступительный экзамен длится не более пяти минут. Полковник, принимающий его, рисует на бумаге окружность, два взаимно перпендикулярных диаметра, радиус и из точки пересечения последнего с окружностью опускает перпендикуляр на горизонтальный диаметр. Хитро прищурившись, спрашивает: "Это что?!" Я догадался и четко отвечаю: "Тригонометрический круг". Полковник явно доволен: "Молодец, помнишь!"

Теперь я курсант. Училище отличное. Обучение пять лет. Дает превосходное образование: как строить и взрывать, высшая математика, механика и другие премудрости. Отличные офицеры. Подрабатывают преподаватели из МГУ. Среди прочего обучают манерам (в какой руке держать вилку, в какой - ложку), французскому языку (профессиональный язык военных), танцам классическим и новым и как танцевать между столиками (балетмейстер из Большого театра - театр шефствует над училищем). Порядки довольно либеральные, если не считать духового оркестра в углу столовой, наяривающего марши во время обеда (причуда нашего генерала).

Штатские преподаватели на военные порядки реагируют весьма своеобразно. Ишлянский (будущий академик, он читает нам теоретическую механику) во время рапорта дежурного спокойно поворачивается к рапортующему спиной, снимает плащ, вешает его на крючок, садится за стол и начинает занятия. Экзамен принимает, приговаривая: "Пять, пять, вас здесь угнетают". Но мы, действительно заслужили пятерки, очень стараемся.

9 мая 1945 года. Зачитан приказ. Ура! Победа! После обеда получаем увольнительные и отправляемся на Красную площадь. Она до предела запружена радостно возбужденными людьми. Военных качают. Из американского посольства выкатывают автобус с пирожными и всех подряд угощают. Такого ликования и радости больше и не припомнить. (Можно сравнить, пожалуй, с Красной площадью в день возвращения Гагарина из космоса).

Я сознательно остался в армии. Но постепенно настроения менялись. Война закончилась, и шагистика неумолимо нарастала. Пришли новые офицеры. Понял, что армия мирного времени не для меня. Но поздно, дело сделано, обратной дороги нет. Буду военным строителем. Однако осенью 45-го появился указ: военнослужащие, имеющие три и более ранений, могут демобилизоваться немедленно. Я этим условиям соответствовал и заколебался. Окончательно утвердил меня в решении покинуть армию появившийся в училище подполковник Г-кий. Попадешься ему в коридоре навстречу: "Как идешь строевым! Ножку тяни!" Сочетание высшей шагистики с высшей математикой действовало безотказно. Часть фронтовиков подали рапорта к демобилизации. Начальнику училища очень не хотелось нас отпускать. Как он нас ругал! Отговаривал: "Все вы там на гражданке от чахотки перемрете!" Сложили стишок:

Слева танк немецкий,
Справа Г-цкий.
Куда деваться -
Под танк бросаться.

Но указ есть указ. После ноябрьского парада на Красной площади нас отпустили. Появился приказ: "Демобилизуемым севернее Москвы выдать зимнюю форму одежды, демобилизуемым южнее - летнюю". В моем случае старшина встал в тупик. Появилось дополнение к приказу: "Сержанту Хохлову, демобилизуемому в Москву, выдать зимнюю форму одежды". В сапогах, гимнастерке и шапке (крой английской шинели под мышкой) прихожу с бумагами в военкомат на Малой Ордынке. Небольшое осложнение: сидящий напротив старшина справку из медсанбата не признает: "Справка из медсанбата не считается". Явно берет на пушку. Сижу и молчу. Наконец, оформляет документы. В ближайшем парадном снимаю погоны и звездочку. Все, козырять больше не надо.

Через день прошусь на прием к проректору МГУ. Попадаю к профессору Спицину. Уже три месяца идут занятия. Он советует начать все сначала, то есть снова идти на первый курс.

Так я и поступаю. И вот - первый раз в Большой физической аудитории в старом здании Физфака на Моховой. Лекция по линейной алгебре. Лектор весь в мелу, в одной руке мел, в другой - тряпка. Обе в непрерывном движении, одна пишет, другая немедленно стирает. Вдохновенно звучит голос "доцента" (легендарной личности Физфака, всеми любимого Юлия Лазаревича Рабиновича): "А-один-один, а-один-два, а-один-три, и так далее...". Но далее уже другая история.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 10(295) 15 мая 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]