Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 9(294) 29 апреля 2002 г.

Александр ЩЕРБАКОВ (Одесса)

ЛЮДИ, ПЕРЕСТАНЬТЕ УБИВАТЬ ДРУГ ДРУГА

В 25 номере "Вестника" за 2001 год были опубликованы письмо-эссе и стихи одесского поэта и журналиста Александра Щербакова с моим предисловием. Они вызвали живой интерес читателей. На стихи Щербакова отозвались поэты Элла Боброва из Торонто и Борис Кушнер из Питтсбурга. Новая публикация, предлагаемая ныне читателю - дань уважения человеку, сыгравшему в моем профессиональном становлении не последнюю роль. Я предварила ее вступлением, чтобы прояснить моменты, которые читателю могут быть не совсем понятны. Выражаю признательность журналу "Вестник", познакомившему своих читателей с этим самобытным и интересным автором.

Белла Езерская

*

1968 год, Одесса. Я - библиотекарь областной библиотеки имени Ленина и внештатный корреспондент областной газеты "Знамя коммунизма". Моя специализация - театр. Я очень люблю эту работу и отношусь к ней с повышенной ответственностью неофита. Однажды заведующий отделом культуры Александр Андреевич Щербаков, мой первый редактор и единственный учитель, поручил мне написать рецензию на спектакль украинского театра "Оптимистическая трагедия". Спектакль был плохой. Осторожно выбирая выражения, стараясь не ранить актерские самолюбия, я написала негативную рецензию. Сценарист Зиновий Островский в таком же ключе отозвался о другой премьере - спектакле "Потомки запорожцев". Послесловие к обеим статьям от редакции написал Щербаков. В нем сквозила озабоченность судьбой талантливого коллектива, лишенного руководства: в театре уже четыре года не было художественного руководителя, его функции выполнял директор театра.

А дальше произошло чрезвычайное событие, которое едва не сломало мою жизнь, и чуть не стоило головы Щербакову: по поводу этой подборки было срочно созвано бюро обкома партии. На него вызвали зав. отделом и главного редактора. Вся редакция провожала их советами и напутствиями. Увы, их никто не стал слушать. Двух немолодых, солидных мужчин, фронтовиков, вызвали на ковер, распекли, как мальчишек, и вкатили строгача с публикацией в их же газете. Журналистов разноса не удостоили, просто закрыли, вычеркнули из списка действующих. Запрет распространялся и на Киев.

Партийное опровержение на рецензию - случай неслыханный даже в советской подцензурной печати. Одесская интеллигенция пребывала в шоке. Новость быстро распространилась по городу. Читатели приходили в читальный зал, где я работала, спрашивали газеты с рецензией и с опровержением, читали, недоумевали и возмущались, не зная, что я являюсь одним из действующих лиц этого фарса. В обком посыпались возмущенные письма, в основном от сотрудников одесских НИИ, еще веривших, что через обком можно добиться справедливости. Некоторые театральные деятели специально приезжали в Одессу посмотреть провальный спектакль, который обком партии официально приказал считать хорошим. Из Москвы приехали театровед Вульф и театральный критик Свободин, из Ленинграда - режиссер Марк Рехельс. В эти ответственные дни на спектакль пригоняли роту солдат, со служителей брали подписку, что они приведут родственников и знакомых, прохожих зазывали прямо с улицы, как понятых.

Впоследствии мы со Щербаковым никогда, до самого моего отъезда, не касались этой темы, но боль от той давней травмы не утихала. Вспоминалось, как инструктор горотдела культуры Чернобаева кричала на меня в своем служебном кабинете: "Да кто вы такая, чтоб писать статьи? Вы библиотекарь и не больше! Вы у меня попишете! Я вам покажу!" И показала. И показали. Но это уже отдельная тема.

Недавно я позвонила в Одессу А.А.Щербакову с просьбой описать, что же случилось за обкомовскими дверями, что заставило его назвать происходившее "обыкновенным фашизмом". Вместо ожидаемого фактографического письма А.А. прислал эссе, которое я предлагаю вниманию читателей. Потому что оно гораздо интереснее, чем могло бы быть простое описание событий. Значительнее. Глубже. Мудрей. Философичней. Оно талантливо от первой до последней строчки.

В августе Александру Щербакову исполняется 90 лет.

Белла Езерская

*

Александр Щербаков

Значит, так. Перед моим взором (пусть будет и перед Вашим) произведение малой пластики. Скрипач в кульминационный момент творчества. Мгновение, когда для человека нет ничего, кроме музыки; когда над ним и над всем миром властвует ее величество Красота. В скульптуре, как минимум, две "эврики". Первая - вся композиция соприкасается с постаментом в одной-единственной точке (локоть музыканта) и от того - как бы парит в пространстве. Вторая, по убеждению автора, - на уровне гениального открытия: нет изображения скрипки, она напрочь отсутствует и всецело предназначена воображению зрителя. А это-то и обеспечивает драгоценный момент сотворчества, бесконечную вариантность, широчайший образный диапазон. Зато взахлеб изображены утонченные артистические пальцы скрипача. Пространство, окутывающее их переплетения и изгибы, пронизано током духовной энергии композитора, скрипача, и, безусловно, зрителя. А вот и третий зигзаг удачи, может быть, - главный в произведении: скульптура побывала в очень камерной и очень скромной экспозиции и там сильно зацепила одну чуткую зрительскую душу. Короче, автор отдал произведение в хорошие руки, и оно начало свою, уже независимую жизнь.

Как часто бывает у авторов, дело не ограничилось одним вариантом "Скрипача". Появляется чуть увеличенный в масштабе "Паганини", где пальцы стали выражением не только эстетической, но и философской сути. Человеческие руки, взаимодействующие с пространством, привносят в него гармонию и смысл. Наверное, Вы уже почувствовали масштаб авторской скромности, но если уж на то пошло, то я хочу привести Вам этот смысл в переложении на слова.

ПАГАНИНИ

В лучах каприса и прелюда
Его согбенная верста
Неотвратимо и прилюдно
Уже легко, и все же трудно
Восходит вновь на пьедестал.

В партере топали ногами,
Чтоб получить из первых рук
В той запредельно блеклой гамме,
Святой и проклятой богами
В самом себе рожденный звук.

Он мог негаданно пролиться.
Упасть. Взойти на небеса.
И, разметав огни и лица,
Как та подраненная птица,
Над страшной бездной зависать.

Струна рыдала и вьюжила,
И в мире не было струны
Страшнее той воловьей жилы,
Добытой у нечистой силы
На дикой свадьбе сатаны.

Когда скрипач ступал на клирос,
Мог каждый видеть без труда,
На ком почила Божья милость.
И как во лбу его светилась
Большая белая звезда.

Не внемля больше Саваофу,
Маэстро верил неспроста:
Равны триумф и катастрофа,
Как восхожденье на Голгофу
И как сошествие с креста.

Вослед ползла молва мирская,
Свинец в запястье затекал.
Пока взахлеб рукоплескали
Райки Севильи и Тосканы,
Нахмурил брови Ватикан.

Его костры уже пылали,
Но все, что нужно, он изрек.
На все века оставшись с нами,
Как ангел с белыми крылами
И черной магии пророк.

В нынешнем мире, искаженном злостью и ненавистью, мало кто верит в постулат Достоевского, утверждающего, что "красота спасет мир". Ну как же она спасет, если сама подвергается постоянному истреблению? Да, красота неистребима. Она не спасет, а спасает каждого из нас в любое мгновение жизни, хотя мы чаще всего не осознаем этого. Вы мельком глянули в голубое небо, увидели журавлиный клин, подслушали шум ветра или морского прибоя, вдохнули смолистый запах хвои... Да что там говорить. Чириканье воробья или карканье вороны, не говоря уже о гортанной перекличке чаек или заливистой флейте жаворонка - все это спасение. А если перехватить хотя бы мимолетную улыбку просто красивой женщины - это же черт знает как прекрасно.

Влетела бабочка в окно,
Ну что с того, скажи на милость!
Банальный, в общем, фактор. Но
Как в детской сказке, как в кино
Мгновенно все переменилось.
На люстре звякнули подвески,
Зевнул на гвоздике фагот,
Из бронзы глянул Достоевский,
С тахты лениво спрыгнул кот.
В пыли, давно забытый всеми,
Тряхнул страницами клавир,
Текло загадочное время,
И красота спасала мир.

Когда Юрия Олешу спросили, что самое красивое на земле, он ответил: "Деревья". Не хватит никакого запаса восторженности, никакой протяженности жизни, чтоб охватить лесное роскошество земли. Как-то Левитан и Серов бродили по берегу Волги и по дороге набрели на цветущий куст шиповника. Левитан расплакался. Говорят, писатель Довлатов под конец жизни впал в черную меланхолию и даже пробовал обосновать ее: "Я всю жизнь чего-то ждал, а сейчас все произошло, ждать больше нечего, источников радости нет". Несчастный! Клинический персонаж, и ничего больше. Дать бы ему прочитать, скажем, записки подводников - как они после многомесячного пребывания в морской пучине подняли перископ и стали со сладким замиранием сердца наблюдать за мерцанием звезд.

Дорогая Белла! Я пишу Вам это безалаберное письмо по сути с одной эгоистической целью - выговориться. Каждый человек всю жизнь ищет благосклонные уши, и, если не находит, то задыхается, как в консервной банке. В ранней картине Сергея Параджанова "Тени забытых предков" есть сцена из быта закарпатского села. Вечером на просторной улице стоят несколько женских мини-митингов. Над каждым, как густой акустический фон, витает неразличимый ни в едином слове гул голосов. Все говорят одновременно и безостановочно. Кто слушает - неизвестно, да это и не имеет значения, поскольку необходимо только одно - освободиться от шлака накопившихся слов.

Абсолютно тот же, по сути, биологический закон руководит процессом творчества художника, писателя, музыканта, только на этот раз качество "шлака" другое. Мне как-то попалась на глаза информация об одном японском литераторе, который в течение нескольких лет, день за днем приходил в свой офис, сбрасывал пиджак на спинку стула и отстукивал на машинке два десятка страниц. И потом все это шло не в корзину, а в книги. Вот у меня на полке стоит роман Диккенса "Давид Коперфильд". Полтора килограмма веса, неисчислимое количество страниц. Как это могло быть написано? А "Сага о Форсайтах"? А все, сочиненное Гюго или Бальзаком? Не напрасно кто-то заметил, что писатель - это прежде всего графоман. Открыл кран - и потекло. Проза Бабеля спрессована до алмазной плотности, но если собрать вместе все черновики, опять получится гора исписанной бумаги. Количество в творчестве - первая предпосылка успеха.

Но это я к слову. Все, что человек думает, пишет, творит, он посвящает одной цели - разгадке самого себя. И пусть она уже тысячу раз найдена - каждый все начинает снова, потому что жизнь, как и война, из каждого "окопа" видится по-разному. Не презирайте меня, Белла, за то, что я со своим "потолком" копошусь в тех же проблемах; хочу уяснить, где же все-таки оно - черное, а где - белое, где - правое, а где - левое. И вот что я Вам скажу. Вопреки утверждению классика, что гений и злодейство несовместны, противоположности, намешанные в одном лице, - почти норма. "Ненормальная норма".

Франсуа Вийон писал прекрасные стихи и принимал участие в разбойных нападениях с убийствами. Гитлер мог прослезиться от сентиментальной мелодии. Валентин Катаев сам признавался, что сочетает в себе Моцарта и Сальери. Дело не в количестве отдельных примеров, а в том, что по-иному не бывает.

И вот возникла на земле русской правящая структура, которая стала призывать к себе на службу именно тех субъектов, у которых с наибольшей очевидностью был выражен весь спектр негатива: подлость, корысть, ненависть, чванство, и так далее. На волнах истории закачался долгоплавающий и непотопляемый "корабль дураков" под названием советская власть. Я появился на свет почти одновременно с ней и прошел рядом весь ее скорбный путь. Ну, конечно, не совсем "рядом". В годы армейской службы меня снимали в фас и профиль для закрытого досье. В пору студенчества, когда чиновникам ГПУ показалось, что я рисую антисоветские листовки, мне кричали в лицо: "Ухлопаем!" Но все эти рубцы и зарубки, полученные от сталинского режима, конечно, сущие пустяки в сравнении с участью миллионов невинно погубленных. Только было невыносимо тяжко на душе от бесконечных процессов, разоблачений "врагов народа" и надрыва пропаганды, когда даже муза любимых поэтов лгала и кровоточила: "Ваше слово, товарищ маузер!"; "Чтоб головы, как яблоки, катились по горе".

Ощутимые вливания я стал получать уже по возвращении с войны, в Одессе, в годы журналистской работы - от властной структуры, именуемой обкомом партии.

Мне всегда нравилось творчество талантливого Вани Р., по одесским масштабам поэта # 1. И вот дерзнула его нелегкая написать никуда не годную повесть, а меня та же нечистая сила подтолкнула на критическую рецензию. Бац - жалоба в обком от оскорбленного автора. Секретарь по пропаганде собирает судилище, поэт сидит в судилище и с умилением слушает, как проинструктированные ораторы клеймят бестолкового критика. Скульптору Николаю С. очень не понравилось, как я в своей газете высказал одобрение в адрес другого скульптора. И снова жалоба в партийные инстанции с требованием дать опровержение и проучить автора.

Когда обкомы вмешивались в творчество художников, писателей, работников сцены, выпирала на свет божий удручающая некомпетентность, которую надлежало воспринимать как истину в последней инстанции. А шло все это от московского ЦК и увенчалось памятным для всех посещением Хрущева выставки в Манеже, где он надрывно кричал и брал за воротник Эрнста Неизвестного. В Одессе подобная публичная экзекуция, которую по нынешним временам следовало бы назвать трагикомическим шоу, состоялась в кабинете первого секретаря обкома и опять-таки по поводу донкихотской выходки все того же безмозглого журналиста, то есть вашего покорного слуги. В одесском украинском театре при интересной и талантливой труппе не оказалось достойной режиссуры и премьеры получались одна слабее другой. Газета опубликовала две рецензии на такие премьеры, а в послесловии ставился вопрос: что же делать с театром, с репертуаром, с режиссурой. Сколько же еще актеры будут выступать перед пустым залом? По газетным нормам все это называлось постановкой проблемы и по сути заслуживало одобрения. Но оказывается, что для проблемного разговора я выбрал не тот адрес. Директор театра почувствовал, что под ним дрогнул служебный трон и нужно принимать немедленные меры. Он вызвал к себе троих ведущих актеров-украинцев и сказал: "Вот стоит мой автомобиль, садитесь и поезжайте к первому секретарю обкома. Я созвонился - он вас примет".

И, действительно, принял. Никто не знал, в каких словах актеры излагали жалобу, но суть их абсолютно ясна - это был оглушительный донос: москали вздумали громить украинскую культуру. Ни больше, ни меньше. И карусель закрутилась. Заседание бюро обкома в тех исторических условиях было явлением особым. Здесь назначали на должность и снимали с должности. Здесь ломались хребты и летели головы. Здесь людей настигали инфаркты и работала скорая помощь. В моем случае дело обошлось выговором с публикацией в печати. В театральном мире люди с нормальной психикой почувствовали стыд, а кто-то, разумеется, потирал руки. Спустя несколько дней ко мне в редакцию пришел корифей украинской сцены, патриарх национального искусства В.С.Василько, и выразил моральную солидарность. Неслыханный факт! Этот человек не знал дорогу в наш печатный департамент, ибо втайне презирал его.

В процессе заседания бюро в воздухе витала еще одна "шаровая молния". Почему она не сработала, я не знаю до сих пор. Дело в том, что авторами двух злосчастных рецензий, из-за которых разгорелся сыр-бор, были журналисты с неудобной "пятой графой". Если бы разговор вышел на эту орбиту, мне бы точно сломали хребет.

Да, дорогая Белла! Оказывается, надо было прожить долгую жизнь, чтобы сделать давно открытое открытие: в жизни нет абсолютно ничего однозначного, одноцветного, однозвучного. Что снег далеко не белый. Зеленая трава может быть оранжевой, "Черный квадрат" Малевича вовсе не квадрат. Что каждый недоумок может один раз в жизни изречь гениальную мысль. Если же вернуться к предмету нашего разговора, то есть к советской власти, то в ней столько всего намешано! У друга моей юности, российского писателя Елизара Мальцева в романе "Войди в каждый дом" есть образ девушки, секретаря комсомольской ячейки, которую по кристальности высоких убеждений и непогрешимости мысли и дела можно ставить на самый высокий пьедестал. А ведь она, как и тысячи подобных ей, были продуктом той же советской эпохи. Если бы та же эпоха не исказила и не истребила этих праведников, идея коммунистической организации общества не оказалась бы так бесповоротно скомпрометированной. Увы...

В годы, когда Берия был секретарем грузинского ЦК, в Одессе появился журналист из Грузии, который признался, что спасается от гнева Лаврентия Павловича. Дело в том, что журналист у себя, в "Комсомольской газете", опубликовал статью, которая возмутила партийного вождя и он вызвал его "на ковер". "В приливе гнева, - рассказывал журналист, - он выскочил из-за стола, нервно зашагал по кабинету, изливая проклятья на мою голову. Потом взглянул в окно и подозвал меня. Смотри, - сказал он, - видишь по улице идут два человека? Так знай: один из них - враг народа, и я должен его изолировать". Подумать только, половина живущих в стране - противники власти. Так спрашивается, что же это за власть? И кого надо изолировать? Я думаю, Берия заблуждался. Среди нормальных людей не половина, а поголовно все были "врагами", только не народа, а режима. Ненавидели этот режим, дрожали перед ним в страхе, и... служили ему. А часто даже славословили.

Мне никогда не удастся понять, почему стал трубадуром революции Маяковский, почему подчинили свой талант прославлению тирании Блок и Есенин, Пастернак и Мандельштам, Багрицкий и Шостакович, Мейерхольд и Эйзенштейн, Герасимов и... Трагическим фарсом выглядят взаимоотношения Горького и Сталина. Стоит ли после этого удивляться тем пенсионерам, которые до сих пор бродят по улицам с портретом "отца народов". Сегодня есть патология куда энергичней и страшней - чернорубашечная молодежь с именем Гитлера на устах, с мечтой тотального разрушения всех и вся.

Сказать бы "Неладно что-то в Датском кооролевстве", но цитата не тянет. Как послушаешь по "ящику, что творится на земном шарике", то видно, что человечество не перестало упиваться своей извечной страстью - самоистреблением. В Иерусалиме у Стены плача кто-то поставил обелиск со словами "Люди, не убивайте друг друга". Куда там! "Миллионы убитых задешево", сказал Мандельштам. Кому-то очень хочется, чтобы не миллионы, а целые континенты, и не задешево, а задаром. Над этим и бьются сегодня ярчайшие умы человечества. Какой гвалт стоит над планетой! И политики, и неполитики порвали голосовые связки, доказывая неизвестно что, кому и зачем.

Флобер рекомендовал самые жаркие дискуссии заканчивать словами: "Впрочем, все мы когда-нибудь умрем". А когда? Астрономы подсчитали, что наше солнышко прошло примерно половину своего жизненного пути, и через столько-то миллионов лет оно погаснет. Но еще гораздо раньше из-за остывания солнца, прекратится всякая жизнь на земле. Все перестанет быть. Вы и я, Амазонка и Арарат, слон и моська, "Евгений Онегин" и "Песнь Песней", пирамида Хеопса и будка рядового стрелочника. Так стоит ли кипятиться из-за чего бы то ни было? Я скажу вам, дорогая Белла, что волноваться не стоит, а не волноваться нельзя. В этом все дело. Я, например, никак не могу успокоиться от того, что на глазах у себя самого становлюсь законченным мизантропом. То есть, перестал любить человека. Ну не люблю, и все. Зато обожаю всю остальную жизнь на земле. Особенно кошек и собак. Особенно тех, кого обижает и предает человек. Вот сейчас, когда я пишу это письмо, у меня на коленях спит пятилетний кот Кузя, родившийся в этом доме. Когда у него начинается загул, и он по несколько дней не приходит домой, я не сплю.

Кузя, конечно, счастливый кот. Но в моей памяти уже много лет живут и бередят душу несколько тяжких воспоминаний, связанных с судьбой животных. Извините, но я расскажу их.

Война. Карельская тайга. Только что сделали очередной заход немецкие люфтики и сыпанули на наши головы противопехотные мины. В наступившей темноте уцелевшая братва бродит между убитыми, взрытой землей и искореженной техникой. Под деревом стоит лошадь с перебитой ногой, все время пытается встать на нее, но она подворачивается, потому что висит на одном куске кожи. В глазах у лошади немая тоска, и, наверное, мольба о помощи. Надежда, что подойдет человек и что-то сделает, чем-то поможет. Что она думает при этом? За что человек ее наказывает? Ведь она тянула, возила, таскала все, как он хотел...

А вот осенняя улица провинциального города где-то в предвоенных годах. Осень, дождь, по дороге, запруженной густой грязью, усталая и изморенная лошадь тянет телегу, перегруженную сырыми дровами. Она выбилась из сил, споткнулась на обе передние ноги и завалилась набок. Возница остервенело хлещет ее кнутом, надрывается в крике, потом начинает сыпать на лошадиные бока и голову тяжелые пинки. Несколько ударов угадало в глаз. Лошадь каким-то чудом поднялась, дрожа всем телом. Выбитый глаз повис до земли на невидимой нити...

Теперь, уважаемая Белла, завяжите нервы узлом. И последуйте за мной на Пересыпь, ну, можно сказать, сегодняшнего дня. Житель той самой Пересыпи, автобиндюжник с огромным КАМАЗом и крупным красивым эрдельтерьером, знаете, с такой профессорской бородкой и почти профессорского ума. И вот хозяин решил прогулять любимца по Московской улице, но прогулять по-своему, на небывалый манер. Он привязал поводок к кузову, сел в кабину и рванул, можно сказать, на третьей скорости, через всю Пересыпь. Собака, сколько могла, бежала за грузовиком. Потом начала спотыкаться и кувыркаться на поводке, биться головой о камни. Наверно, не надо говорить, что было в финале.

А вот чего не было, того не было. Не было нормального рассудка и элементарной жалости к животному. И не было никакой кары, даже упрека дураку-преступнику.

Я теперь по утрам делаю "квартальный обход". И не устаю наблюдать самый, наверное, распространенный симбиоз нашего времени - человека с собакой. Гляжу и мысленно накручиваю свой мизантропический монолог. Не очень-то радуйся, собачка. Хотя для тебя этот человек - хозяин, будь он красавец или урод, богач или нищий, порядочная личность или порядочная сволочь - лучший на свете. Твое сердце раз и навсегда отдано ему, и ты за него готова, буквально, в огонь и воду. А ведь он - твой потенциальный предатель. Вот он добр, ласков, кормит тебя, но случись у него какая-то неприятность (а ведь жизнь, в основном, состоит из них), ты сразу окажешься выброшенной на улицу. О, сколько таких примеров! До сих пор не могу забыть одного ушастого сеттера, преданного своим властителем. Собака растерянно металась между прохожими, каждому заглядывая в глаза, безмолвно спрашивая: "Где же он? Как же я? Куда мне?". Знаете, какое было настроение в ту минуту? Найти предателя и смазать по роже. Но в следующую минуту обухом по голове ударяет мысль, что я ничуть не лучше того чудовища. Собака осталась со своей трагедией. А я удалился своей дорогой. И вот сижу, пишу слезоточивые слова... Общество не умеет защитить ни людей, ни собак. И те, и другие обречены, как вот этот сеттер, метаться и спрашивать неизвестно кого: куда же мне?

Белла! На свете нет ничего прекраснее и отвратительнее человека. Ничего возвышеннее и ничтожнее, умнее и дурнее, благородней и подлее этого загадочного создания. С этим жили и будем жить. С равными основаниями для надежды и отчаяния, любви и ненависти, улыбок и слез.

Се ля ви.

Ваш Щербаков.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 9(294) 29 апреля 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]