Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 8(293) 15 апреля 2002 г.

Александр ЛЕЙЗЕРОВИЧ (Калифорния)

ПОЭТЫ США ПО-РУССКИ

1. ОТ АННЫ БРЭДСТРИТ ДО ГЕНРИ ЛОНГФЕЛЛО

Грэнт Вуд, "Американская готика", 1930.

Начиная разговор о поэзии США, крайне заманчиво и любопытно попытаться проиллюстрировать его картинами и фотографиями американских мастеров. Подбирая иллюстрации, я получил огромное удовольствие, роясь в ретроспективных альбомах истории фотографии в США и авторских альбомах таких корифеев как Альфред Айзенштадт, Юсуф Карш, Арнольд Ньюман, Альфред Стейглиц, Эдвард Стейхен и других. Но ещё более интересно, пожалуй, было погрузиться в мир американской живописи. К нашему стыду, в большинстве своём мы её практически не знаем, за исключением нескольких имён, по тем или иным причинам получившим известность в Советском Союзе, типа Рокуэлла Кента. Многие наши соотечественники, приходя в американские музеи, сразу устремляются в залы западно-европейского и восточного искусства, пренебрежительно минуя американские залы. Вместе с тем, там можно увидеть работы таких интереснейших и оригинальнейших мастеров, как Джон Копли, династия Пил (отец Чарльз и три сына с незамысловатыми именами: Рафаэль, Рембрандт и Рубенс), Эшер Дюранд, Альберт Райдер, Уинслоу Хомер, Джордж Иннесс, Джеймс Уистлер, Томас Икинс, Грэнт Вуд, Джорджия О'Киф, Томас Бентон, Эдвард Хоппер, Эндрю Уайес и многие другие. Я имею в виду так называемую реалистическую или фигуративную живопись, не касаясь, условно говоря, абстрактного искусства, относящегося, на мой взгляд, к совершенно иной сфере. Естественно, мой выбор иллюстраций был не только ограничен возможностями их воспроизведения, но и весьма субъективен и обусловлен основной задачей - рассказа об американской поэзии.

Глядя на картины американских художников, чётко видишь, насколько они в основной своей массе отличаются от более привычных нам русских и европейских классических образцов - по крайней мере, в традиционном представлении, сложившемся в XVI-XVIII и особенно - XIX веках. В основном американская живопись намного суше, графичнее, риторичнее, рассудочнее. Иногда создаётся впечатление, что она (опять же оговорюсь - в большинстве случаев и применительно именно к фигуративному искусству) по своему происхождению восходит как бы непосредственно к искусству Возрождения, причём, может быть, в большей степени - в его северном варианте, минуя живопись последующих веков, вплоть до конца девятнадцатого.

Примерно то же самое (с учётом всей условности аналогий) можно было бы сказать и об американской поэзии. Она совершенно иная, чем, скажем, русская, французская или немецкая, даже английская.

В своей книге "Беседы с Бродским" Соломон Волков приводит такой диалог о Роберте Фросте как об одном из наиболее характерных американских поэтов:

"Бродский: Русский поэт стихами пользуется, чтобы высказаться, чтобы душу излить. Даже самый отстранённый, самый холодный, самый формальный из русских поэтов... Почти вся современная поэзия своим существованием обязана в той или иной степени романтической линии. Фрост совершенно не связан с романтизмом. Он находится настолько же вне европейской традиции, насколько национальный американский опыт отличен от европейского.

Волков: И что вы видите в этом специфически американского?

Бродский: Колоссальная сдержанность и никакой лирики. Никакого пафоса. Всё названо своими именами... В протестантском искусстве нет склонности к оцерковливанию образности, нет склонности к ритуалу. В то время как в России традиция иная. Вот почему так трудно каким бы то ни было образом поместить Фроста в контекст русской литературы. Вот почему мироощущение Фроста, а вслед за мироощущением и его стих настолько альтернативны русскому. Он абсолютно другой.

Волков: В чём вы видите своеобразие Фроста как выразителя американского национального сознания?

Бродский: Фрост ощущает изолированность своего существования. Абсолютную изолированность. Никто и ничто ему не помощник. Невероятный индивидуализм, да? Но индивидуализм не в его романтическом европейском варианте, не как отказ от общества... Индивидуализм Фроста иной: это осознание, что надеяться не на кого, кроме как на самого себя."

В предисловии к одной из антологий русских переводов американской поэзии её составитель С.Б. Джимбинов замечает - "Никто из американских поэтов не написал бы "И скучно, и грустно, и некому руку подать..."". Один из наших современных поэтов, преподающий ныне литературу в американском университете (кажется, Евтушенко), писал о том, как он был поражён, дав своим студентам для разбора стихотворение Тютчева "Silentium!" ("Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои...") и столкнувшись с полным неприятием ими этого стихотворения: его императивного духа - повелительного наклонения, с одной стороны, и самой идеи о том, что "мысль изречённая есть ложь", с другой стороны.

Примерно полтора века назад Николай Васильевич Гоголь написал: "...Мы сами никогда бы не столкнулись с немцами, если бы не явился среди нас такой поэт, который показал нам весь этот новый необыкновенный мир сквозь ясное стекло своей собственной природы, нам более доступной, нежели немецкая. Этот поэт - Жуковский, наша замечательная оригинальность!"

Джон Слоун, "На пересечении Шестой Авеню и Третьей Стрит", 1928.

Американская "природа", американская ментальная традиция нам ещё менее близка и "доступна", нежели немецкая. Так что замечание Гоголя может быть перенесено на поэзию США, во многом открытую для русского читателя трудами двух "замечательных оригинальностей" - перевод-чиков Михаила Александровича Зенкевича и Ивана Александровича Кашкина, создателей антология "Поэты Америки. ХХ век", выпущенной ГИХЛ в 1939 году. Надо сказать, что при всём своём тесном сотрудничестве в "человеческом плане" Иван Александрович и Михаил Александрович отличались друг от друга не менее, чем Иван Иванович от Ивана Никифоровича, - каждый со своим характером, своими вкусами, своими пристрастиями, своими понятиями.

Антология Зенкевича и Кашкина представляла американских поэтов первой трети ХХ века. Впоследствии каждый из них выпустил по отдельной книге-антологии поэтов США в своих переводах с охватом более широких временных интервалов: "Слышу, поёт Америка" И.Кашкина и "Американские поэты в переводах М.Зенкевича". Среди открывателей более поздней американской поэзии, в первую очередь, надо назвать трагически погибшего Андрея Сергеева. К сожалению, он не успел выпустить своего сборника переводов. Зато появились антологии "Современная американская поэзия" (составители А. Зверев и И. Левидова, "Прогресс", 1975), "Поэзия США" (сост. А. Зверев, "Худ. Лит.", 1982) и "Американская поэзия в русских переводах XIX-XX веков" (сост. С. Джимбинов, "Радуга", 1983), а также отдельные издания стихов Фроста, Сэндберга, Робинсона, Эллиота, Уильямса, Хьюза, Нэша, Смита и т.д. в переводах тех же Кашкина, Зенкевича, Сергеева, а также Ананишвили, Рогова, Комаровой, Британишского и других.

Чарльз Пил, "Портрет под лампой", 1822.

И далее, хотя поэзия США в настоящее время, на мой взгляд, переживает не самый лучший период своего развития, продолжается углубление и расширение знакомства русских читателей с американскими поэтами. Существенный вклад в этот процесс внёс Иосиф Бродский.

При этом не следует забывать, что книге Кашкина и Зенкевича предшествовала, скажем, работа Корнея Ивановича Чуковского не просто по переводу на русский язык стихов Уолта Уитмена, но и по формированию традиции перевода на русский так называемого "свободного стиха", занявшего доминирующие позиции в поэзии США ХХ века, как, впрочем, и в поэзии большинства европейских стран. Практически одновременно трудами Брюсова, Бальмонта, Жаботинского, Оленича-Гнененко в русскую поэзию вошли стихи Эдгара По, а до того Вейнберг, Михайлов, Михаловский и Бунин ввели в русскую поэзию творчество Лонгфелло.

Первой книгой американского литератора, опубликованной в русском переводе ещё в 1784 году, была брошюра Бенджамена Франклина "Путь к богатству", озаглавленная переводчиком "Учение добродушного Рихарда" - очевидно, по названию альманаха "Poor Richard", издававшегося Франклином. Романы Фенимора Купера и новеллы Вашингтона Ирвинга переводились в России с середины 20-х годов XIX века. Пушкин читал и комментировал "Записки Джона Тернера". Первое же обращение к американской поэзии последовало много позже - только в 1860 году. Это был перевод стихотворения Лонгфелло "Псалом жизни", выполненный Дмитрием Ознобишиным. За последующие полвека это стихотворение переводилось ещё никак не менее 15 раз.

В 1875 году вышла замечательная антология перевод-чика Николая Гербеля "Английские поэты в биографиях и образах". Туда вошли и произведения двух американских авторов - стихотворение Уильяма Брайанта "Танатопсис" в переводе Алексея Плещеева и весьма представительная подборка Генри Лонгфелло - пятнадцать стихотворений, большой отрывок из поэмы "Эвангелина" в переводах Петра Вейнберга и 12 (из 22) глав "Песни о Гайавате" в переводе Дмитрия Михаловского.

В предисловии к выпущенной в США несколько лет назад антологии "300 лет американской поэзии", в первой же фразе цитируется высказывание известной американской писательницы Гертруды Стейн о том, что основная традиция американской поэзии заключается в отсутствии в ней каких бы то ни было традиций. В предисловии к одной из советских антологий поэзии США мы читаем: "Одна из главных особенностей американской поэзии - необыкновенное разнообразие составляющих её личностей. Уолес Стивенс, Марианна Мур, Э.Э.Каммингс, Харт Крейн, Огден Нэш, наконец, Pоберт Фрост - что у них общего друг с другом или с другими поэтами Америки? Отчасти это можно объяснить пестротой и многокрасочностью национального состава США. Даже знаменитый "плавильный котёл" американской жизни не выплавил всё шведское из Карла Сэндберга, всё голландское и немецкое из Уоллеса Стивенса, испанское из У.К.Уильямса, итальянское из Дж.Чиарди... Но главная причина, может быть, в том особом американском индивидуализме, который заставлял ещё первых поселенцев селиться так далеко друг от друга."

Эдвард Хик, "Воцарение мира", 1830.

Всё это правильно, и тем не менее существует некоторое внутреннее родство и между Карлом Сэндбергом и Робертом Фростом, Уолесом Стивенсом и Огденом Нэшем, хотя бы - в том же индивидуализме. Вот это внутреннее сродство, некие перекрестия и параллели выступают, в том числе, - и через переклички между произведениями американской поэзии и изобразительного искусства.

Первым американским поэтом была женщина. Первая книга американских стихов была издана в 1650 году в Лондоне и называлась в барочном вкусе того времени многословно и витиевато: "Десятая муза, объявившаяся недавно в Америке, или Несколько стихотворений, сочинённых с большим разнообразием остроумия и учёности". Книга вышла без имени автора, было сказано лишь, что стихи сочинила "благородная дама из тех мест". "Благородную даму", жену губернатора Массачусетской колонии, мать восьмерых детей, звали Анна Брэдстрит (1612-1672).

Казалось бы, известные строгостью своих нравов английские протестанты (пуритане), составившие ядро будущей нации, не особенно были склонны к изъяснению своих чувств стихами. Однако первым американским "бестселлером" стала как раз стихотворная книга - поэма пастора Майкла Уиглсворта "День Страшного суда". Считается, что каждый двенадцатый житель Новой Англии купил эту книгу. Автор сам объяснял, почему он решил обратиться к стихотворной форме: "Стих настигнет того, кто убежал от проповеди".

Неизвестный художник, "Размышления на берегу моря", 1850-е гг..

Другое классическое произведение американской поэзии, неизменно включаемое во все хрестоматии и антологии, стихотворение "Танатопсис", т.е. по-гречески "картина смерти", Уильяма Каллена Брайанта представляло собой опыт поэтического осмысления смерти в духе классической английской так называемой "кладбищенской школы". При этом сам Брайант (1794-1878) был убеждён, что Америке нужна национальная поэзия, отличная от английской. Когда его брат под влиянием оды "К жаворонку" Шелли написал своё стихотворение о жаворонке, Брайант попенял ему: "Ты видел когда-нибудь жаворонка? Жаворонок - английская птица, и американец, который никогда не был в Европе, не имеет права восторгаться этой птицей".

Тем не менее, в своей поэтической практике первые американские поэты целиком оставались в рамках английской поэтической традиции. Английский язык указывал готовый путь для мыслей и чувств, рождал привычные ассоциации. Филипп Френо (1752-1832) писал в 1776 году, вскоре после получения страной независимости: "Политическая и литературная независимость нации - совершенно разные вещи. Первую мы получили за семь лет, второй же, может быть, не удастся добиться и за семь столетий". Американская литература получила в готовом виде язык, на котором ещё недавно писал Шекспир. Это был и великий дар, и великая опасность, - опасность несамостоятельности, вторичности. Надо сказать, что эта опасность была преодолена за неизмеримо более короткие сроки, чем те, о которых говорил Френо.

Об этом можно судить хотя бы одному короткому стихотворению, вроде бы, весьма традиционному по своему стилю и назначению. Оно принадлежит перу одного из создателей страны. Я имею в виду "Эпитафию, написанную для собственного надгробного памятника" Бенджаменом Франклином (1706-1790). Вот как она звучит в моей интерпретации:

Бренная оболочка
Бенджамена Франклина,
типографа,
подобно обветшалой книге
с утерянными страницами,
стёршимися тиснением и позолотой переплёта,
покоится здесь пищей для червей
в ожидании нового издания
в более совершенной редакции,
исправленной и дополненной
Автором.

Эпитафия была написана Франклином в возрасте 22-х лет; на реальном же надгробном камне значатся только имена Франклина и его жены. Имя само по себе может оказаться более красноречиво, чем любые пышные эпитафии.

Пуританское начало, стремление к нравственному усовершенствованию проявились в творчестве Ральфа Уолдо Эмерсона (1803-82) или, как его называли, "мудреца из Конкорда", и его ученика, последователя и сподвижника Генри Дэвида Торо (1817-62). Эмерсон готовился к карьере священника-унитарианца, но стал философом, основоположником американского трансцендентализма. Торо, питая отвращение к прагматизму, практицизму, культу успеха и богатства, пронизывавшим американское общество, в 1845 году ушёл от цивилизации и поселился на берегу Уолденского пруда в хижине, построенной собственными руками. Опыт нравственного усовершенствования, длившийся два года, он описал в книге "Уолден, или Жизнь в лесу". Вышедшая в 1854 году, она стала одной из первых достопримечательностей американской литературы. Пантеистический романтизм Торо привлекал к себе и Льва Толстого, и Махатму Ганди. Но важнее (для нас!), пожалуй, то, что отзвуки голоса Торо мы услышим потом, скажем, в стихах Роберта Фроста. Я был очень доволен, наткнувшись на репродукцию картины анонимного художника-самоучки "Размышления на берегу моря", прекрасно, по-моему, соответствующей стихотворению Торо.

* * *

Вся жизнь моя - по берегу прогулка,
Настолько близко к морю, как могу;
Порой волна меня окатит гулко,
Когда замешкаюсь на берегу.
Я часто занят пристальной разведкой,
Чтоб выхватить из волн дневной улов -
Ракушку хрупкую или камень редкий,
Что Океан мне подарить готов.
С немногими встречаюсь я нежданно,
Морская даль милей всем, чем земля.
Мне кажется, что тайны Океана
На берегу постигну глубже я.
В глубь прячет жемчуг море голубое
И водорослей красных волоса,
А здесь я ощущаю пульс прибоя
И слышу всех погибших голоса.
                          (Перевод М. Зенкевича)

Генри Уодсворт Лонгфелло (1807-1882) был одним из первых литераторов США, запечатлённых на фотопластинке, и его изображение занимает почётное место в бостонском Музее изящных искусств (The Museum of Fine Arts), как бы открывая галерею замечательных фотопортретов американских поэтов.

Джулиа Маргарет Камерон, фотопортрет Генри Лонгфелло, 1868.

Современному русскому читателю Лонгфелло известен прежде всего как автор "Песни о Гайавате", которую сам он с гордостью называл "индейской Эддой" (по названию сборника древне-исландских мифологических и героических песен и сказаний, бытовавших в устной традиции народов германской группы и сохранившихся в рукописи ХIII века, - так называемая "Старшая Эдда"). В золотой фонд русской литературы вошёл её перевод, сделанный в 1896 году Иваном Алексеевичем Буниным. Более того, как высшая степень признания, он стал классическим детским чтением - как "Робинзон Крузо", "Гулливер" или "Остров сокровищ", независимо от того, для чего предназначал свою книгу сам автор. Бунину не было и десяти лет, когда домашний учитель познакомил его с антологией Гербеля, где были напечатаны главы из "Песни о Гайавате" в переводе Михаловского. Позже писатель вспоминал: "Первыми моими книгами для чтения были "Английские поэты" Гербеля и "Одиссея" Гомера". В 26 лет молодой сотрудник газеты "Орловские ведомости" напечатал в Приложении к газете свой перевод "Песни о Гайавате", после которого, кажется, уже никто не покушался на иную трактовку. Правда, и потребности такой не было.

Вместе с тем, для русского читателя 60-х годов позапрошлого века Лонгфелло - в первую очередь воспринимался как автор цикла "Стихи о рабстве" (Poems of Slavery). 19 февраля 1861 года в России была провозглашена отмена крепостного права, и сразу же три русских журнала разной политической направленности напечатали в трёх разных переводах "Сон невольника" из этого цикла. Для американского же читателя, Лонгфелло - прежде всего автор хрестоматийных баллад из жизни колонистов-первопоселенцев ("Скачка Поля Ревира", "Сватовство Майлса Стэндиша") и классических, "школьных" стихотворений "Еврейское кладбище в Ньюпорте", "Эксцельсиор", "Псалом жизни" и др.

ПСАЛОМ ЖИЗНИ

Нет, мой слух словам не внемлет:
"Наша жизнь лишь сон пустой!"
Мёртв тот ум, который дремлет!
Жизнь не призрак золотой.
Жизнь реальна! Жизнь сурова!
Цель её не холм земли;
"Прах и прахом станешь снова", -
Не о духе изрекли.
Нет, не скорбь, не наслажденье
Нашей жизни цель и путь, -
Труд сегодня в устремленье
Завтра дальше досягнуть.
Труден путь, а Время рьяно
Мчится, - пусть у нас сердца
Бьют в груди, как барабаны,
Марш походный до конца.
На всемирном поле жизни,
Где сомкнулся ратный строй,
Будь не скот тупой на тризне,
А сражайся как герой!
Нет, не Будущим манящим
И не Прошлым, что мертво,
Жить должны мы Настоящим,
В нём лишь - жизни торжество!
По великим путь свой мерьте,
Чтобы жизнь была не сон,
Чтоб оставить после смерти
След свой на песках времён.
След на берегу песчаном
Увидавши, будет рад
Выброшенный океаном,
Заблудившийся наш брат.
Будем же в труду суровом,
Не страшась любой судьбы,
В достиженьи вечно новом
Жить, творить среди борьбы.
                    (Перевод М. Зенкевича)

Лонгфелло был наиболее влиятельным американским поэтом, несшим европейские традиции в американскую культуру. Достаточно сказать, что он перевёл на английский язык "Божественную комедию" Данте, выпустил том своих переводов "Поэты и поэзия Европы", в течение многих лет читал в Гарварде курсы западно-европейских литератур. Когда он умер, был объявлен траур не только в Америке, но и в Англии. Бюст Лонгфелло установлен а Вестминстерском аббатстве - высшая честь, которой может быть удостоен англоязычный литератор. Со временем, однако, слава Лонгфелло пошла на убыль - он стал казаться сентиментальным и высокопарным. "Песнь о Гайавате" объявляли списанной с финского эпоса "Калевипоэг", а знаменитые в прошлом стихи к концу столетия стали излюбленной мишенью для пародий. Лонгфелло ругали за то, за что недавно хвалили, - за следование европейским традициям, за "литературность".

Томас Хилл, Индейцы в Йосемитской долине, 1858.

В России Лонгфелло переводили и читали много и охотно. Очень популярно, в частности, было стихотворение "Excelsior!" (Всё выше! - лат.), воспринимавшееся и как призыв к личному нравственному совершенствованию, и как своего рода символ служения высоким идеалам, преобразованию общества.

EXCELSIOR!

Тропой альпийской в снег и мрак
Шёл юноша, державший стяг.
И стяг в ночи сиял, как днём,
И странный был девиз на нём:
Excelsior!
Был грустен взор его и строг,
Глаза сверкали, как клинок,
И, как серебряный гобой,
Звучал язык для всех чужой:
Excelsior!
"Куда? - в селе сказал старик. -
Там вихрь и стужа, там ледник,
Пред ним, широк, бежит поток".
Но был ответ, как звонкий рог:
Excelsior!
Сказала девушка: "Приди!
Усни, припав к моей груди!"
В глазах был синий, влажный свет,
Но вздохом прозвучал ответ:
Excelsior!
На Сент-Бернардский перевал
Он в час заутрени попал,
И хор монахов смолк на миг,
Когда в их гимн ворвался крик:
Excelsior!
Лишь труп, навеки вмёрзший в лёд,
Нашла собака через год.
Рука сжимала стяг, застыв,
И тот же был на нём призыв:
Excelsior!
Меж ледяных бездушных скал
Прекрасный, мёртвый он лежал,
А с неба, в мир камней и льда
Неслось, как падает звезда:
Excelsior!
                         (Перевод В. Левика)

Продолжение следует.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 8(293) 15 апреля 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]