Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 8(293) 15 апреля 2002 г.

Евгения ФРОЛОВА (Санкт-Петербург)

РАССКАЗ
ИЗ КНИГИ "ОЧЕРКИ СЛУЧАЙНЫХ ВПЕЧАТЛЕНИЙ"

СЛАВЧО ЧЕРНИШЕВ И КОНСТАНТИН ПАУСТОВСКИЙ

Теплый ветер прошумел в листьях старой смоковницы. Настолько теплый, что мы не почувствовали его, а только услышали в тот короткий перерыв разговора, когда Славчо - уже в который раз отправился в подвал, чтобы наполнить бутылки светлым легким вином.

- "Мозел", так называл его Константин Георгиевич... А на самом деле - "Тамянка". Завчера я ехал за ним в Бургас, - улыбнувшись объяснил Славчо.

"Константин Георгиевич" он произносил так, как могло бы звучать "Господь Бог Всевышний" у глубоко верующего человека. Константин Георгиевич - это Паустовский. Его портрет - треугольное, сухощавое лицо с резкими морщинами и пристальными глазами, острый подбородок на сжатых кулаках - висит на стене тесной, похожей на каюту комнаты, вознесенной на второй этаж крошечного деревянного дома во дворе старой церкви.

Смоковница, под которой мы устроились на мраморных скамейках, - не моложе церкви, глубоко ушедшей в землю. Крыша была почти не видна над каменным забором, когда мы накануне долго искали дом, где живет писатель и моряк Славчо Чернишев.

Пусть Вас, дорогой читатель, не удивляет постоянное местоимение "мы". Дело в том, что речь идет не только об авторе "Очерков...", то есть обо мне, но и о моем ныне покойном муже - писателе Вадиме Фролове. Это наши общие "впечатления".

Так вот, перед нашим отъездом в Болгарию нас навестил Геннадий Черкашин, очень милый человек и славный писатель.

- Побывайте в Созополе, - сказал он, - Вот вам книга Славчо Чернишева, пусть он ее для меня надпишет. Сам я с ним не знаком, но моя книжка у него есть.

- Которая? - спросила я.

- "Бриг "Меркурий"", там ведь о Болгарии речь...

Из Варны в Созопол мы попали, минуя ряд нелепых преград. Началось с того, что "комета" еле-еле плелась по темнозеленому с белыми барашками морю. Слегка штормило, но не настолько, чтобы "комета" не мчалась по волнам, как ей положено, а ползла, как черепаха. Нас то и дело обгоняли другие суда, а когда обогнала "комета", вышедшая из Варны через два часа после нас, мы поняли, что дело неладно. И длинный, остроносый, похожий на пирата пассажир сообщил:

- Идем на одном моторе, в Несебре пересадят на другую "комету"...

"Пират", бесконечно таскавший из буфета бутылки с пивом, прилепился к нам всей душой, тронутый нашей любовью к его черной пуделишке. Обласканная нами и защищаемая от сварливой молодой дамы, эта собачка вскоре уселась у наших ног и старательно грызла вафли, не обращая никакого внимания на бурлящий вокруг нее спор - можно ли бегать собаке по салону "кометы" или нельзя?

- А я говорю - "можно"... - прижимая к груди длинные руки или выбрасывая их вперед, кричал "Пират". - Я бесплатно еду, а на Джулию взял билет... Она все права имеет.

Он тряс своими моряцкими документами и билетом на пуделишку, призывая в свидетели всех, кто был рядом. И, судя по всему, нехорошо обругал и сварливую пассажирку и ее защитников. Перебранка принимала угрожающий характер.

- Уймитесь, Стоян, - сказали мы "Пирату", - Джулии очень нравится на корме, зачем ей салон?

Притащив еще пару бутылок, Стоян угомонился.

- А я Джулию из России привез... - сказал он. - Ах, девушка у меня там была в Новороссийске... Юленька. В ее честь назвал собачку. Люблю ее больше жизни!

Кого любит "Пират" больше жизни - русскую Юленьку или черную пуделишку, мы не поняли. И это было совсем неважно, так как в данный конкретный момент он больше всего на свете возлюбил нас. И когда мы пересаживались в Несебре на "комету ╧2", он самоотверженно взвалил на себя наши сумки. Джулия, аккуратно перебирая лапками по ребристому трапу, бодро побежала рядом.

Сказочный городок Несебр промелькнул, как видение. Мы пожалели о том, что не могли сейчас остановиться часика на два, побродить по его андерсеновским улочкам, как четыре года назад, вдохнуть настоянный морем, старым камнем и жареной рыбкой воздух, ощутить себя где-то по ту сторону действительности...

Но... остался позади берег и легкие яхты, чьи острые мачты упирались в яркое небо, и вспоминались строки раннего Багрицкого:

Скелеты бригантин, как черные бойцы,

Вонзили копья мачт в лазурную бумагу,

И пурпурный корсар безмолвно точит шпагу,

Чтоб гибель разнести в далекие концы...

И хотя наш корсар был совсем не пурпурный, а весь голубовато-джинсовый и никакой гибелью никому не грозил, все равно очень сильно попахивало романтикой.

- В Бургасе - конец рейса, - вдруг объявили по радио, - Кому надо в Созопол в 18 часов будет другая "комета".

- Привет, приехали! - сказал Вадим. - Мы должны быть в Созополе до восемнадцати...

Часы показывали 15 часов.

- Ха! - сказал "Пират". - Двигаем на мою посудину! Она же тут, в Бургасе. Мне надо забрать вещи и получить деньги за отпуск... И коньяк у ребят найдется. Пошли, а?

Наш "Пират" вполне прилично говорил по-русски, глаза его смотрели умоляюще, а Джулия даже встала на задние лапы. Очень соблазнительно было попасть на "пиратскую" посудину, но... в чужой стране надо соблюдать порядок.

Стоян покорно поволок наши сумки к автовокзалу, свалил их на тротуар и мигом ввинтился в длинную очередь у кассы. Я крепко держала собачкин поводок.

- И получается, вам надо идти со мной, - очень довольный сообщил Стоян, появившийся через десять минут: - Автобус только что ушел, другой будет только в 17. 55...

- Может, такси... - предложил Вадим неуверенно, ибо большими деньгами мы не располагали.

И тут, как по волшебству, перед нами остановилось такси. Из распахнутой задней дверцы выглянул молодой человек, которого мы заметили еще на второй "комете". В строгом черном костюме, белоснежной рубашке с черным же галстуком он очень отличался от по-летнему пестрой толпы пассажиров. Когда все, недовольно гудя, начали покидать салон "кометы", он продолжал невозмутимо сидеть у окна.

- "Комета" не пойдет из Бургаса в Созопол, - сказала я ему.

- Почему? - удивился он на чистом русском языке.

- Было объявление по радио.

- Вы поняли по-болгарски? - неспешно поднимаясь, спросил он.

- Поняла, - скромно призналась я.

- А я прослушал...

Он начал извлекать из сетки свой дипломатик, а мы двинулись по узкому проходу, увлекаемые неудержимым "Пиратом". И вот теперь этот рассеянный молодой человек предлагал доставить нас в Созопол на такси.

Грустный "Пират" взял с нас обещание - обязательно приехать к нему в Варну и помахал нам вслед джинсовой рукой. А мы в полном восторге от неожиданного везения уже катили к Созополу.

- Вы из Москвы? - спросил наш спаситель.

- Из Питера, - ответил Вадим. Он очень не любил, когда его принимали за москвича.

- О-о-о, я там бывал... Прекрасный город!

- А вы, наверное, капитан? - спросила я.

Надо же, в самом деле, как-то знакомиться. Тем более, что в загорелом лице со светлыми глазами и волосами, как бы выгоревшими под солнцем морских широт, в твердых губах, предназначенных для приказов на мостике, действительно было нечто явно "капитанское". В глупой своей послевоенной юности я делила мужчин на категории: "капитан", "славянин", "одеял" (испорченное "идеал", иными словами - "тютя"), "викинг" и тому подобное...

- Капитан, да, - улыбаясь детскими ямочками, подтвердил наш спутник, - капитан госбезопасности.

Мы тихо переглянулись. И поспешили представиться и объяснить, что едем на несколько дней в Дом творчества болгарских писателей. На дворе был 1984 год...

- О-о-о, я вас довезу, я знаю, где это. Я родился в Созополе. Еду навестить маму... О-о-о, да - я должен обязательно познакомить вас со своей мамой!

...Море плескалось под самым балконом нашей комнаты. Капитан госбезопасности уехал к маме. Жизнь была прекрасна. Пора было выполнять поручение Черкашина и искать Славчо Чернишева.

Адрес у нас был разноречивый: улица "Акула" возле старой церкви - так сказал наш питерский приятель. Но в Софии нам дали другой адрес: "улица 1911 года, дом ╧13". Прямо скажем, "Акула" звучала куда симпатичнее: в узких проходах между домами мы видели такие названия, как "Пеликан", "Тюлень", "Амфора"... Улицы "Акула" - увы! - не было.

Совершенно гриновский городок с крохотными двориками и домами, которые храбро карабкались вверх по скалистым мостовым с тротуарами шириной в две ступни, с ветром, который выдувал из открытых окон легкие пестрые занавески и нес острый запах рыбы и водорослей. И в конце каждой улицы - синело море... Мы не спеша поднимались по очень крупным и гладким булыжникам мостовых и задыхались от восхищения и усталости.

- Ага, вот и улица 1911 года... - сказал Вадим, перекладывая свою палку из одной руки в другую, чтобы достать из кармана носовой платок и осушить взмокший лоб.

На этой самой улице был дом 11 и был дом 15, дома 13 - не было. На небольшой площади возвышалась двухметровая каменная ограда. В ней - старая деревянная, но покрытая свежим лаком дверь с надписью: музей открыт с такого-то по такой-то час.

Мы постояли-постояли и робко заглянули в дом ╧11. В этот послеобеденный час там было пусто. Высунулась случайно бодрствующая девчушка лет двенадцати. На вопрос - знает ли она где дом ╧13, выразила недоумение и отрицательно покивала головой. Но стоило нам упомянуть Славчо Чернишева, как она сразу разулыбалась и повела нас к двухметровой ограде.

Делать нечего - мы толкнули массивную дверь и по ступенькам спустились во дворик. Справа была старая церковь, слева - маленький дом на высокой лестнице, а в центре шумела ладонями-листьями та самая смоковница, с которой начался рассказ. Из дома стремительно спустился высокий, широкоплечий и стройный человек, в смеющихся глазах его, как в пролетах улиц, синело море.

- Простите, я спал, - смущенно сказал он, приглаживая на ходу длинные темные волосы. - Сейчас моя женщина... как по-русски?.. моя жена Лиляна приготовит нам кофе.

Вместо обоев на стенах комнаты-каюты были виды всех портов и морей мира. И над всем этим пестрым великолепием царил портрет Паустовского.

- Раньше я жил не здесь, на другой улице - рассказывал Славчо, в ожидании кофе разливая по бокалам вино. - И музея тут не было, и церковь была почти разрушена. Мы забрели сюда с Константином Георгиевичем... - (Вот тут-то мы и услышали имя и отчество нашего любимого писателя, произнесенное, как "Господь Бог Всевышний...") - посидели под этой вот смоковницей, ветер тоже шумел, как сейчас... И Константин Георгиевич сказал: "Как бы я хотел здесь жить... но это несбыточно для меня. А ты, Славчо, можешь..." Так я и поселился тут, на старом фундаменте дом себе соорудил. Церковь восстановили...

- Не без вашей, наверное, помощи? - заметил Вадим.

- Ну-у-у, можно сказать, что и так, не без моей помощи, - согласился Славчо, нежно поглаживая длинными пальцами веселого каргопольского деда, что мы привезли ему в подарок.

Когда же очередь дошла до осмотра церкви с ее заботливо подобранным убранством мы, слушая пояснения Славчо, поняли, что помощь его была основательной. Потом он пообещал привести из Бургаса свою яхту и на ней прийти к тому месту, где на крутом берегу стоит рыбацкая хижина, в которой несколько дней жил Паустовский, и откуда они со Славчо отправлялись "по морям, по волнам"... Скажу сразу: нам не удалось прокатиться на яхте, но хижину на берегу видели с моря и даже сумели ее, хоть и плохо, но сфотографировать. Чернишев мечтал открыть в ней музей Паустовского. Удалось ли это ему? - Бог весть...

Мы условились встретиться следующим же вечером. Славчо вышел проводить нас, чтобы показать выставку Яни Христопулоса - "доброго гения Созопола", - как сказал он. Выставка оказалась закрытой, но сквозь большие окна-стены, не задернутые шторами, мы сумели увидеть почти все картины. Вечернее солнце освещало их совсем по-особенному, и море было просвечено этим солнцем, и кривые розовые улочки Созопола, и дома, словно протянувшие руки друг другу.

Славчо Чернишев проводил нас до гавани и тут... мы были из-под самого его носа украдены - кем бы вы думали? Ну, совершенно верно - капитаном госбезопасности.

- А я был у вас, - сияя всеми своими ямочками, сообщил он. - Как хорошо, что я вас встретил. Моя мама вас ждет.

1999 г

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 8(293) 15 апреля 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]