Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(292) 28 марта 2002 г.

Ефим САЛИТА (Мэриленд)

ЕГО НЕ СПАСЛА СКРИПКА СТРАДИВАРИ

В начале войны, после 9-го класса, Ефим Григорьевич Салита ушел на фронт. После войны окончил школу, затем филологический факультет ЛГУ. Журналист, писатель, автор нескольких художественно-документальных и публицистических книг. До приезда в США в 2000 г. 45 лет был редактором одной из самых популярных в Петербурге и на северо-западе России газет.

Слу-ша-й!... Слу-ша-й!... Крик пробился сквозь узкую зарешеченную прорезь в стене, служившую окном. Куранты на соборной колокольне отзвонили "Коль славен Господь в Сионе". Узник нумера 13-го Андрей Розен подошел к окну. В нем светлело белесое небо и проступали очертания гласиса Петропавловской крепости... "Слу-ша-й," - доносились голоса перекликающихся часовых. Тоска сжимала исстрадавшееся сердце. Узник приник щекой к влажной кирпичной стене... Настоящее было мучительным. Будущее представлялось скорбным. Только мысли о прошлом теплили душу. В нем, в недавнем прошлом, остались друзья, вышедшие 14 декабря на Сенатскую площадь, осталась та, которая одарила его любовью и надеждой... Розен сел на дощатый топчан. Тихо запел:

Среди долины ровныя,
На гладкой высоте,
Цветет, растет высокий дуб
В могучей красоте.

Плавно льющаяся мелодия проникла за бревенчатую перегородку, отделявшую камеру от коридора. Андрей Евгеньевич не заметил, что уже поёт громко. Неожиданно к его голосу присоединился другой, из-за перегородки:

Высокий дуб, развесистый,
Кого под тень принять?..

Заливались арестант и вторивший ему. Тот, другой голос узник узнал. Он принадлежал стражнику Соколову. Розен называл тюремщика движущимся истуканом: из него нельзя было ни одного слова вытянуть (инструкция запрещала служителям разговаривать с арестантами, отвечать на их вопросы). А тут пение. Некое слияние душ. Но, главное, - дерзкое нарушение правил внутреннего распорядка государевой тюрьмы. Видимо, в забытьи стражник не сдержал себя. Арестант и его охранник удивительно слаженно вели песню:

Ударит ли погодушка,
Кто будет защищать?

"Если запел со мною, так и заговорит", - решил Андрей Евгеньевич. И не ошибся. На следующий день разговор состоялся. А сейчас лилась песня раздольная и грустная. Недопустимый в секретном каземате дуэт выводил:

Ах, скучно одинокому
И дереву расти!
Ах, горько, горько молодцу
Без милой жизнь вести.

...Событие это навсегда осталось в памяти А.Е.Розена. О нем он рассказал много лет спустя в "Записках декабриста". Песню "Среди долины ровныя" Розен считал старинной. А ведь стихотворение, легшее на её мелодию, появилось всего за шестнадцать лет до его ареста - в 1810 году. Автор стихотворения - Алексей Федорович Мерзляков - поэт, профессор и декан Московского университета. Творчество Мерзлякова было довольно широко известно в России. Виссарион Белинский писал, что Мерзляков "перенес" в свои стихи "русскую грусть, русское горевание, от которого щемит сердце и захватывает дух". В них выражено безотрадное бытование народа.

Но не об этом своеобычном, ныне почти забытом поэте пойдет рассказ. Мы поведаем об уроженце города Новгород Северского - стародавней вотчины князя, воспетого в знаменитом "Слове о полку Игоревом" - о Гаврииле Андреевиче Рачинском. Ему обязана своим бессмертием песня "Среди долины ровныя", уходящая своими звуковыми корнями в глубины народной музыки. Специалисты установили, что интонации её восходят к украинской лирической песне "Стоит явир над водою". Мелодичным её прообразом является также старинная украинская дума "Витчим" ("У нэдилю рано по рано нэ уси дзвоны дзвонылы"). Но и этим круг музыкальных истоков песни не ограничивается. Её прошлое - в бездонных глубинах фольклорных напевов. Это почувствовал и трепетно воскресил в своей аранжировке песни Гавриил Рачинский. Он создал на её тему девять вариаций с кодой (оригинальной завершающей частью) для скрипки и фортепиано.

Партию скрипки обычно исполнял сам автор... Взмах смычка и медленно, будто издалека, начинали выплывать нежные протяжные звуки. В них слышался незатейливый напев, похожий на наигрыш пастушеской свирели. Музыка всё ближе и ближе. И перед мысленным взором слушателей возникала красочная жанровая картина, полная жизни. Мелодия разливалась широко, как река в половодье. Постепенно рядом с её суровыми и мужественными, но затухающими интонациями начинала вырастать трогательная лирическая тема.

Но что-то вынуждало её отступить: это набирали силу траурные маршевые интонации. Трагична судьба человека, оставшегося без близких, без любви:

Где ж сердцем отдохнуть могу,
Когда гроза взойдет?
Друг нежный спит в сырой земле,
На помощь не придет!

Скрипка тоскует и печалится в одиночестве.

"Одиночество" - так называется стихотворение Мерзлякова, ставшее песней.

В Петербурге, в рукописном фонде Государственной российской библиотеки, хранится нотный автограф одной из вариаций этой песни. К сожалению, в дошедшей до нас записи осталась только скрипичная партия. Партия фортепиано утрачена. Потеря существенная. Но в сочинениях Рачинского фортепиано играло роль только аккордовой поддержки.

Вариации на тему "Среди долины ровныя" - лишь строка в неповторимой книге творческой биографии Гавриила Рачинского. Он автор многих песен и переложений для скрипки и семиструнной гитары. Славен музыкант, впрочем, не только как композитор. Современники восторгались его исполнительским искусством. Ему рукоплескали как талантливому скрипачу. В печати его называли "народным виртуозом". Поэты посвящали ему стихи. В газетах можно было прочесть: "Русские и малороссийские песни всегда будут венцом искусства Рачинского". Критики призывали музыкантов "брать пример" с Рачинского, творчество которого народно по самой своей сути. Один из рецензентов писал, обращаясь к людям искусства: "Хотите быть любимы отечеством, публикою, быть известными, иметь пламенных приверженцев - будьте национальны, вот и вся тайна Рачинского".

Время донесло до нас очень мало сведений о жизни композитора и исполнителя, имя которого все еще под покровом забвения. Хочется надеяться, что покров этот будет сброшен.

Гавриил Рачинский родом из музыкальной семьи. Отец его - Андрей Андреевич служил регентом во Львове. При последнем гетмане Украины графе Кирилле Разумовском он переехал в Киев, где в 1753 году стал руководителем капеллы. Ему вменялось также в обязанность сочинять церковную музыку. Через два года капелла уже пела в петербургском дворце графа. В столице восторгались голосами украинских певчих и искусством голосоведения дирижера. Великокняжеская чета, проводившая лето в Ораниенбаумской резиденции под Петербургом (ныне город Ломоносов), пожелала послушать капеллу графа. Прекрасные голоса, среди которых всех поражали мощные басы-профундо, восхитили племянника императрицы Елизаветы Петровны - Петра Федоровича и его супругу Екатерину Алексеевну. Владелец капеллы повелел также капельмейстеру сыграть кое-что из собственной музыки. Тот не разочаровал графа. Искусство украинского скрипача привело в восторг будущего императора. Надо сказать, что великий князь обожал музыку и знал в ней толк. Разложив на пюпитре ноты, Петр Федорович предложил Рачинскому сыграть вместе с ним. Скрипичный дуэт получился отменным. В порыве великодушия князь подарил музыканту скрипку работы Страдивари, выразив уверенность в том, что отныне они часто будут музицировать вместе. Став императором Петром Третьим, он удостоил Рачинского звания камер-музыканта. Но недолгим оказалось его царствование. В 1762 году произошел дворцовый переворот. Престол заняла жена поверженного царя, ставшая Екатериной Второй. А отрекшегося императора убили брат фаворита новой императрицы Алексей Орлов со товарищи.

Андрей Рачинский покинул столицу. В 1763 году гетман Разумовский назначил его сотником Новгород Северска, сместив с этой должности местного богача Степана Судиенко. Вскоре сотник-музыкант обвенчался здесь с дочерью бунчукового товарища Ивана Яворского.

Пошли дети. Доходы семьи позволяли жить скромно, но безбедно. Андрей Андреевич служил исправно. В 1775 году дел у него прибавилось. Гетман поручил сотнику наблюдение за строительством казенных зданий в столице вновь образованного наместничества, которой стал Новгород Северск. В 1777 году у Рачинских родился сын, нареченный Гавриилом. Ребенка записали в лейб-гвардии Измайловский полк. Так было принято в дворянских семьях: младенец еще не начинал ходить, а время уже накручивало часы его "службы". Считалось, что к шестнадцати годам у него будет выслуга, необходимая для производства в офицеры.

Но военная карьера отвернулась от сына Андрея Андреевича. Семья росла, а служба в гвардии потребовала бы денег и немалых, чего у Рачинских не предвиделось. Кроме того, мальчика привлекали не фрунт, не воображаемый звон шпор. Музыка уже владела его сердцем.

Дома она звучала постоянно. Отец не расставался со скрипкой. Были и клавикорды. За ними и познал Гавриил первые восторги, когда из-под робких пальцев рождались ладные, согласованные звуки, сплетение которых выливалось в мелодию.

Учителей приглашать не надо было. Да и кто в городе мог бы лучше Андрея Андреевича научить нотной грамоте, контрапункту, основам гармонии? А также владению скрипкой? И тут возникает вопрос, где получил музыкальное образование сам отец Гавриила? Скорее всего - в Италии. Ведь он, как свидетельствуют источники, ввел в обиход церковного пения "подлинно итальянский вкус". Да и его собственные сочинения несли в себе печать итальянской школы, обосновавшейся в городе Болонья. Туда приезжали учиться музыканты из многих стран. Не был исключением и Андрей Рачинский.

Новгород Северский сотник оказался прекрасным музыкальным педагогом. Свидетельство тому - отточенный талант его сына.

В доме сотника учили не только искусству звуковедения. Приходил священник, преподававший в местной бурсе, чтобы подготовить сына для поступления в Киевскую духовную академию. В двенадцать лет, пройдя строгий отбор, подросток стал студентом академии. Монахи давали знания по тому времени немалые. Кроме закона божьего, истории религии, элоквенции (духовное красноречие) и других церковных дисциплин, воспитанники изучали латынь и древнееврейский язык, русский, немецкий и французский языки. Обязательными были география, математика, гражданская история. В программу обучения входила также музыка. Но ею занимались только те, кто проявлял особую склонность. Надо полагать, что из всех предметов Гавриил отдавал предпочтение только ей.

Летом 1795 года он распрощался с академией и в сентябре уже был в Москве. В Гимназии при тамошнем университете имелся высший музыкальный класс. Рачинского приняли без экзаменов: достаточным было свидетельство об успехах в учебе, выданное киевскими богословами. Через два года Гавриил получил документ об окончании курса наук и тотчас сменил гимназическую куртку на мундир преподавателя: его оставили в гимназии учителем музыкального класса.

Нам, наверное, никогда не удастся узнать, как он учил, как проводил урок. Свидетельств тому не осталось. Известно только, что студенты сбегали с других лекций и "украдкой пробирались в музыкальный класс послушать учителя Рачинского". Видимо, артистическая натура брала свое: его уроки превращались в своеобразные концерты, на которых солистом был педагог.

Во время летних вакансий он приезжал на родину, выступал в местном театре. Играл на скрипке Страдивари, завещанной недавно скончавшимся отцом.

А в Москве - занятия с гимназистами, встречи с просвещенными друзьями, среди которых - поэт и драматург Николай Петрович Николев и уже известный нам Алексей Федорович Мерзляков. Гавриил Андреевич часто исполнял при них свои скрипичные вариации песни "Взвейся выше, понесися", созданной на слова Николева. Тот не мог слушать без слез. Поднеся платок к глазам, просил: "Еще, еще! Ты, любезный артист, рисуешь звуками. Вот здесь у тебя подала голос звонкая овсянка, тут ветер прошелестел листьями клена... И почему ты держишь свой талант на коротком поводке? Радуешь немногих, а мог бы тысячи".

Друга поддержал Мерзляков: "Иноземные артисты, мастерству коих ты не уступаешь, обретают в России признание публики, да и деньги немалые. А отечественные таланты не в почете, ибо способностям их негде раскрыться..."

"Не торопите, господа. Дождемся великого поста, тогда и выйду на сцену", - отвечал Рачинский.

Во время великого поста дозволялось исполнять перед публикой только музыку серьезного содержания. Зрелищные представления, даже оперы, не говоря уже о комической опере или драматическом спектакле, строжайше воспрещались. Театры заполнялись любителями музыки.

В великопостное время и выступил впервые перед публикой Гавриил Рачинский. Он играл Гайдна и Моцарта, а также скрипичные сочинения других знаменитостей. Но вот кончилась зарубежная музыка и скрипка запела что-то очень близкое, знакомое, пленяющее какими-то новыми красками. После первой пьесы послышались робкие хлопки. А потом все смелее и громче. И вот уже зал рукоплещет, раздаются крики "браво!". И такое в чинной атмосфере великого поста! Раньше в Москве подобного не бывало... Рачинский исполнял свою обработку народной песни "Не белы снега в русском поле забелилися". А потом вариации песен "Вспомянешь ли меня, мой милый" - тихий стон тоскующего сердца, "Виють витры, виють буйни, аж дерева гнуться" - печальная дума об утраченном счастье и "Талан ли, мой талан таков" - саднящая душу жалоба на горькую судьбу. Звучала и другая народная музыка, облагороженная скрипачом и ослепительно ярко раскрывшаяся перед слушателями всем своим многоцветьем.

О концерте заговорили в Москве. Имя Рачинского отныне у многих на слуху.

Успех подвигнул артиста на смелый шаг: он решил уволиться из гимназии. В октябре 1805 года на стол директора легло его прошение. Просьбу удовлетворили: отчислили "для определения в статскую службу с чином коллежского регистратора"... Началась жизнь артиста, кочевая, неустроенная, материально непрочная. Но это не пугало. Главное - он мог теперь всецело отдаться музыке, сочинять песни, да такие, чтобы пели и на деревенских посиделках в России, и вечерами в светлых украинских селах, и на городских окраинах, и в разлучных дорогах.

Гавриил Андреевич первым из российских инструменталистов стал гастролировать по городам страны. До него в этом преуспевали только иностранцы.

Где бы он ни выступал, везде у него появлялись признательные слушатели. Очаровывали одухотворенность и пронзительная искренность его игры, темперамент, сливающийся с лирической исповедальностью. Казалось, что артист исполняет произведение, не созданное им до концерта, а творит здесь, в зале. Не голословным же был рецензент, утверждавший, что "звуки, издаваемые смычком Рачинского, всегда доходят до сердца".

В 1817 году артист-композитор подготовил сборник своих произведений, включив в него десять скрипичных пьес и десять пьес для гитары. Хотел собрать по подписке средства на издание. Опубликовал объявление. В нем говорилось: "Благосклонность соотечественников подвигнет меня к новым трудам, которым посвятил себя по склонности к музыкальному искусству и усердию к отечественной музыке".

Но в отечестве оказалось мало людей, склонных помочь музыканту. Подписчиков не набралось и десятка. Издание пришлось отложить до иных времен.

Семейные обстоятельства позвали Рачинского на родину. Скончался старший брат. Надлежало вступить в права наследования... Снова дорогие с детства места. Синеющий за разливом реки лес. Цветущие по весне сады. Гордые купола собора за белой монастырской стеной и овеянная легендами Замковая гора - Замок. Обрядившись в крестьянскую одежду, он шел на берег Десны, где шумела ярмарка. Гомон. Зазывные крики торговцев. Смех. А вечером, присев у костра, рядом с телегой со вздыбленными оглоблями (выпряженные лошади стоят тут же, уткнув морды в торбы с овсом), он жадно внимал неспешным рассказам селян, слушал их вековечные песни. Любой мотив, самые замысловатые извивы голоса поющего мужика прочно запечатлевались в памяти музыканта...

Родная сторона! Нельзя не воспеть тебя. Пальцы ласково перебирают гитарные струны. Кажется, что издаваемые ими звуки сплетаются с голосами поющих вдали девчат, с шелестом листьев акаций и пересвистом птиц у обрыва. В этих звуках чуткое ухо улавливает и шепот влюбленных, и радость, разлитую по прибрежным холмам. Быть может, в один из таких волшебных вечеров и родилась фантазия "На берегу Десны". Это произведение предназначалось для семиструнной гитары. Для этого инструмента Рачинский писал много. Но до наших дней дошли только два его сочинения: пьеса с вариациями "Вечор я был на почтовом дворе" и аранжировка песни "Я по цветикам ходила".

Без малого семь лет жил тогда Гавриил Андреевич в городе, где нашли упокой отец и брат. Ненадолго выезжал концертировать в Чернигов и в другие малороссийские города. В Киеве он играл на знаменитой контрактной ярмарке. В конце 1823 года вернулся в Москву. Стал часто выступать, иногда в самых престижных залах. Современники отмечали, что искусство скрипача-композитора достигло новых вершин. Журнал "Русский вестник" сообщал, что Рачинский дал большой концерт в Доме благородного собрания, и что публика восторженно приветствовала игру виртуоза, ставшую еще более совершенной и упоительной.

Годы, "проведенные в приятном уединении на берегах Десны, - писал издатель журнала Сергей Глинка, - возвели особенное его дарование на степень совершенства, где, кажется, само искусство полагает предел".

"Скрипка и самая гитара одушевлялись под его перстами и заставляли ему удивляться", - восхищался рецензент журнала "Сын Отечества".

Обогащается, становится еще более разнообразной жанровая палитра его сочинений. Он пишет романсы, полонезы, марши, квартеты. Создаёт музыку цыганской пляски (для двух скрипок). Выносит на суд публики вальсы и скрипичный дуэт. Но по-прежнему народные песни и их вариации занимают большое место в творчестве Рачинского. И в композиторском, и в исполнительском. Его концерты привлекают не меньше слушателей, чем выступления прославленных зарубежных музыкантов. Но в отличие от последних, они не принесли ему ни сребра, ни злата. Нужда всё ближе стала приближаться к нему. Её холодное дыхание он особенно остро почувствовал, когда из-за болезни не смог выступать так же часто, как раньше. А болезнь была грозной, и по тем временам, неукротимой - туберкулез.

Последний свой концерт в Москве Рачинский дал 2 апреля 1840 года. В зале Купеческого собрания не хватало мест. Люди стояли вдоль стен, толпились в дверях. Служитель вынес на сцену стул, положил на него гитару, задев пальцами струны, которые откликнулись робко и тревожно. Зал притих.

Чуткую тишину внезапно прервали аплодисменты. Гавриил Андреевич шел по проходу, держа в руке скрипку. На сцене он изящным жестом вскинул на плечо инструмент, коснулся смычком струн. Они ответили несмелым звуком и печально запели о несбывшемся счастье, таком желанном, но далеком, что не видно конца пути к нему. Артист играл свой вариации песни "Лучина-лучинушка березовая". А потом лирическую "Волга-реченька глубока...". И ту, что была у всех на слуху, - "Среди долины ровныя", и аранжировку песни "Люблю я грушу садовую", в которой радость сдерживается грустью о невозвратно минувших годах. Особое удовольствие доставил артист публике, сыграв на гитаре вариации песни "Я по цветикам ходила", чем "...заслужил громкие рукоплескания хорошего общества", - читаем в газетной рецензии на этот концерт.

В дороге на родину он простыл и в Новгород Северске уже не вставал с постели. Чтобы расплатиться с доктором, продали коллекцию старинных монет, которую Гавриил Андреевич собирал сызмальства. Нужда отступила, но ненадолго. Когда стало невмоготу, домашние заговорили о скрипке Страдивари.

Надо её продать. Есть покупатель. Предлагает большие деньги - десять тысяч рублей ассигнациями. Но больной не мог расстаться с уникальным инструментом: лишиться скрипки для него было равносильно окончательной утрате надежды на выздоровление и согласиться с тем, что уже никогда ему не выйти на сцену, не одаривать людей музыкой....

18 (30) марта 1843 года, когда зажурчали ручьи на крутых улицах, ведущих к реке, в доме Рачинских завесили зеркала... Скончался Гавриил Андреевич.

Денег на погребение у семьи не оказалось. Похороны оплатил местный помещик М.О.Судиенко - внук сотника, некогда замещенного на этой должности отцом усопшего.

Дети и жена покойного остались без средств к существованию. "Неужели просвещенная наша публика не почтит достойным образом памяти своего таланта и ей известными средствами не облегчит, хотя бы на первых порах, недостатков оставшегося семейства", - говорилось в письме из Новгород Северска, опубликованном через полгода после смерти артиста в "Приложениях" к газете "Черниговские губернские ведомости". Такое же письмо напечатал и журнал "Москвитянин"... Но призыв о помощи остался без ответа.

Увы, нужда всё же заставила семью музыканта расстаться со столь дорогим ему инструментом. "Удрученные бедностью, - писали "Нижегородские губернские ведомости", наследники Рачинского продали скрипку Страдивари богачу Болотникову. Этот меценат подарил её солисту оркестра Петербургского императорского театра Н.Д. Дмитриеву-Свечину... В достойные руки попал инструмент".

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(292) 28 марта 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]