Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(292) 28 марта 2002 г.

Ольга КОЗЭЛЬ (Москва)

Родилась в Москве 26 лет назад. Окончила Литературный институт имени Горького. Член Союза писателей Москвы. Стихи публиковались в "Дружбе народов", "Москве", "Смене", "Лепте", "Юности", "Кольце А", "Комсомольской правде", "Литературной России", а также во многих молодёжных изданиях. В 2000 году вышел первый поэтический сборник "Фреска". После окончания института Ольга работала журналистом в газете "Труд". Сейчас работает главным образом дома: у неё маленькая дочь.

СТИХИ

СЫН

Командировка. Хрипы в горле.
Моздокских сумерек провал.
Очнувшись, он не сразу вспомнил,
Как в этот госпиталь попал.

Рвало осипший воздух в клочья
Трамвайной трели торжество.
Потом настала ночь, и ночью
Входило в город Рождество.

И вдруг, у низких тучах в лапах,
Как мягкий колыбельный свет,
Зажглись невиданные лампы,
Каких теперь на свете нет.

Деревья, детство, снегопады
Кружились в керосинной мгле.
Горели лампы, как лампады,
На стенах, в окнах, на столе.

Он выглянул. Прожектор с вышки
Глодал древесную кору.
Худая женщина с мальчишкой
Шла по больничному двору.

С тревогой, с видом деревенским,
С нелепым узелком в руке,
И в стареньком, совсем смоленском,
Пуховом нищенском платке.

Безлюдье. Снежный перекрёсток.
Огни застыли, как один.
Молчал, на пальцы дул подросток,
Её большеголовый сын.

* * *

Зимой ясней, что день прожит.
Над рельсами зажгли зелёный.
Собаки лают. Дремлют клёны.
В просёлках мокрых снег лежит.

Но, ежедневности поверх,
Мне хочется смотреть с изнанки, -
Так в детстве вызывают смех
Вдруг опрокинутые санки.

Я представляю наугад,
Зажмуриваясь с непривычки:
Вот в облака взметнулся сад,
И рукоплещут электрички.

Пусть снег - не снег, а друг - не друг,
Живу, страдая и дурачась.
Пускай с годами шире круг
Моих ошибок и чудачеств.

Но рельсы обрывают нить, -
Их блеск обыкновенно резкий.
Я вновь не знаю, как мне быть,
И посоветоваться не с кем.

НОЖИ

"Жизнь - борьба", - скажет в шутку чужой.
Пусть хоть так. Уклоняюсь от спора.
Вот влюблённость карманным ножом
Заиграла у самого горла.

В этом горе, как в зимней ночи,
Хоть его и прозвали великим,
Безразлично: кричи иль молчи,
Не поможешь молчаньем и криком.

Приглядись на селе иль в лесу
С безразличьем, а значит - с бесстрашьем,
Как сельчанин готовит косу
На погибель вьюнкам и ромашкам.

Посмотри, на пригорок присев,
От бессилья сгорая и злости,
Как тяжёлый владимирский серп
К предрассветным крадётся колосьям.

Ты поймёшь, что природа смогла,
По сравненью с тобою, так мало,
Сотворив поединок тепла
С остриём неживого металла.

Выйди в поле по мёртвой росе,
Где версту отмеряют за сажень.
Расскажи и серпу, и косе
То, что ты никому не расскажешь.

А в округе кричат петухи
И горят торфяные болота.
Все ножи от рожденья глухи
И привыкли молчать за работой.

СЕВЕРНЫЕ СТАРУХИ

У Белого моря веков испокон
Глядят тебе вслед из белёсых окон.
И нет никого - только чувствуешь взгляд,
Как будто не люди - деревья глядят.
Но мастер чужой, стародавней поры
Безмолвную душу упрятал в стволы.
И вырезал руки, надбровья и рот
Из дерева древних забытых пород.
Их корни в трудах от зари до зари:
Что мёртво снаружи, то живо внутри.
Их песни, преданья, их мать и отец
Бессмертны в изгибах древесных колец.

Они просыпаются в раннюю рань.
Резная кровать. На окошке - герань.
Часы. Покосившиеся косяки.
На выцветшем снимке - сыны-моряки.

ЕВДОКИЯ

И у сосен есть жребий судьбы:
Под пилою хоть плачь, хоть не плачь ты.
Кто поплоше - идут на гробы,
А из избранных делают мачты.

Их раскольничьи ветры и снег
На земле не для смерти растили.
Но суров восемнадцатый век,
Век гробов и бессмертных флотилий.

А сосне, что, как девка, красна
Дела нет до Петровского трона.
Высока, белотела сосна,
Носит крону, она как корону.

Тянет сердце у будущих мачт,
Вот набат захлебнулся в ударе.
Что там в соснах? То смерч? Или плач
Нелюбимой жены государя?

Молодую колотит озноб.
Пробил час и пила закряхтела.
Снимут кожу и сделают гроб,
И землёю засыплют два тела.

* * *

Скит. Погост. Снегириный снежок.
И ковыль под ногами струится.
Бьётся он, как стрелецкий флажок,
Над сосновой постелью царицы.

Три столетия он не затих.
Остальное истлело и стёрто.
И давно уже "нету в живых"
Означает, что нету и в мёртвых.

Но в декабрьскую полночь, впотьмах,
Когда сосны скрипят и не спится,
В окна смотрят истлевшие лица,
Повороты. Ночлеги. Станицы.
И у царственной отроковицы
Дефтиритная сыпь на губах.

СИМ ПЕТРИ

- Брате, брате мой, я ищу покой,
Но покоя мне не даёт левкой.
Помнишь чёрный день посреди зимы?
В этот день отца хоронили мы.
На могилу вновь я пришла с тоской,
А из снега рос огневой левкой.

Как в одном селе да с утра гульба,
все цыгане Сим Петри празднуют,
Накрывают стол, принесли вина:
собирайся, люд со всего села.
И позвали люд со всего села.
А пред мёртвыми не покаялись.

- Брате, брате мой, бьёт меня озноб,
Я скорей домой, только дом - как гроб.
Видишь, с кладбища к нам идёт левкой,
Он устал, продрог, он идёт домой.

Как под вечер все вышли за порог,
глядь - а там толпа незнакомая,
Все как на подбор в белом рубище.
В белом рубище, а в руках серпы,
И стоят, молчат, не шевелятся.

- Брате, брате мой, это явь иль сон?
К нам пришёл левкой, уже рядом он.
Он скребётся в дверь, он горит в огне,
Слышать и дышать он мешает мне.

Как цыгане их стали спрашивать:
что за люди, мол, из каких краёв?
-А края у нас недалёкие.
Наш - тот край села, где сырой погост.
И не люди мы, мы - покойники.
Уж к себе домой все уйдём сейчас,
но вернёмся вновь и задушим вас,
Род цыганский вы опозорили,
перед мёртвыми не покаялись.

- Ой, сестра, сестра, твой напрасен страх,
На дворе июнь, и погост в цветах.
Но левкоя нет, я его скосил,
Ему вновь прийти не достанет сил.

* * *

Знаю я обо всём понемножку,
И живу ожиданьем, как все.
Знаю я, как копают картошку
В отдалённой степной полосе.

Подождать бы денёк ещё, что ли?
Три лопаты (одна - про запас).
И впивается в синее поле
Ярко-синий намётанный глаз.

Этот миг в ожиданье прилежном,
Когда землю готовят под нож,
Странной смесью расчёта с надеждой
Лишь со свадебным сговором схож.

Ещё хочется полю искриться,
Хоть прошли его ночи и дни.
Всё оно - словно страх молодицы,
Тайно слышащей толки родни.

Но лопата безвольно и грубо
Въелась в землю - и кончился страх.
Вот забился малиновый клубень,
Словно окунь в ребячьих руках.

С каждым шагом всё поле безмолвней,
Небо - ярче, а горе - сильней.
Но земля не считает виновных,
Да и кто ж не виновен пред ней?

Лишь пойму, поглядев виновато
В котелка потускневшую медь,
Что стареть мне ещё рановато.
Мне ещё рановато стареть.

* * *

Все небесные сферы придумал какой-нибудь грек,
И не так уж давно - в позапрошлом каком-нибудь веке.
Но у русских в крови: не от звёзд мы зависим - от рек,
Бьются в стенках артерий великие русские реки.

То весёлое царство огней, кораблей и буйков,
Где над суточной тьмой волны движутся, как электроды,
Замирай и смотри. Так смотрел адмирал Ушаков
За минуту до смерти не в небо, а в чёрную воду.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(292) 28 марта 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]