Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(292) 28 марта 2002 г.

Николай КАВЕРИН (Москва)

ИСТОРИИ ИЗ ЖИЗНИ ВЕНИАМИНА КАВЕРИНА

В.А.Каверин с сыном, Н.В.Кавериным, и внучками Катей и Ириной. Переделкино. 1967 г.

Эти короткие заметки не имеют целью осветить какой-то этап биографии В. А. Каверина или, тем более, какую-то сторону его творчества. Мне хотелось бы несколько скорректировать распространенное представление о Каверине как о человеке исключительно "литературном", даже "кабинетном", писателе "письменного" стола", никогда не занимавшемся ничем, кроме литературы. Действительно, Каверин стал профессиональным писателем еще в молодости. Он не был моряком, как Виктор Конецкий, или кавалеристом, как Николай Тихонов. Правда и то, что он был глубоко предан литературе, считал ее делом своей жизни. Но от участия в самой жизни он никогда не уклонялся. Это могло быть самое разное участие, от участия в войне до участия в попытке группы писателей взять на поруки Синявского и Даниэля. Я попытаюсь привести несколько примеров из того периода жизни Каверина, который я помню сам.

*

Во время войны В.А. Каверин был специальным фронтовым корреспондентом "Известий", в 1941 году на ленинградском фронте, в 1942-1943 годах - на Северном флоте. Его впечатления о войне отражены в рассказах военного времени, в послевоенных произведениях ("Семь пар нечистых", "Наука расставания") и, конечно, во втором томе "Двух капитанов". Роман "Два капитана" был издан в первый раз еще до войны. Эта книга сильно отличалась от того романа, который получил сталинскую премию в 1946 году и который до сих пор переиздается. Не было второго тома, да и не могло быть - ведь действие второго тома как раз и происходит во время войны. В конце романа, как и в окончательной редакции, Саня Григорьев находил следы экспедиции капитана Татаринова, но не при боевом вылете, а при вынужденной посадке в обычном рейсе полярного летчика. Решение написать второй том не было вызвано войной. Работа над вторым томом началась еще до начала войны, летом 1941 года. Но, конечно, если бы не война, его содержание было бы иным.

*

О настоящих военных эпизодах из своего фронтового опыта Каверин рассказывал немного. Помню его рассказ о том, как летом 1941 года на Карельском перешейке его направили в полк, успешно отразивший наступление финнов. На дороге их машина встретила разрозненные группы бойцов, потом дорога стала совсем пустой, а потом их обстреляли, и шофер едва успел развернуть машину. Оказалось, что встреченные ими отступавшие бойцы - это и был этот самый полк, успех которого надо было описать. Раньше, чем спецкор "Известий" успел до него добраться, финны его разгромили. Помню рассказ о поведении моряков разных стран под бомбежкой в Архангельске. Британцы держались очень хорошо, а из американцев особенно спокойно - даже равнодушно - встречали опасность американские китайцы. Из рассказов о жизни в Мурманске мне запомнился эпизод в клубе моряков, когда кого-то из морских летчиков вызвали, он доиграл партию в шахматы и ушел, сказав, что его вызывают, чтобы лететь в "Буль-буль". Когда он ушел, Каверин спросил, что это значит, и ему объяснили, что "Буль-буль" - так летчики называют какое-то место на побережье, где у немцев очень сильная противовоздушная оборона, и наши самолеты там постоянно сбивают. И они "буль-буль". В поведении летчика, который доиграл партию и ушел, не было заметно никакого волнения или беспокойства.

*

Во время войны смелость и спокойное мужество встречались не так уж редко. А в послевоенной мирной жизни эти качества проявляли немногие. В 1946 году вышло постановление ЦК ВКП(б) о журналах "Звезда" и "Ленинград". Михаил Зощенко и Анна Ахматова, которых член Политбюро А. А. Жданов в своем докладе назвал "подонком" и "блудницей", сразу оказались в изоляции. Многие "друзья", встретив Зощенко на улице, переходили на другую сторону. Зощенко был "серапионовым братом", с Кавериным его связывала старая дружба. Их отношения не изменились после постановления ЦК. Каверин, еще живший тогда в Ленинграде, как мог, старался поддержать попавшего в беду друга, которого он считал одним из лучших современных писателей. Они бывали друг у друга в гостях, прогуливались вместе по ленинградским улицам. За Зощенко, естественно, пристально наблюдало "всевидящее око".

*

Не знаю, сыграло ли роль независимое поведение Каверина в его литературной судьбе. Во всяком случае, когда в 1948 году вышла в журнальном варианте первая часть романа "Открытая книга", последовал необычно мощный, даже по тем временам критический разгром. В четырнадцати статьях и рецензиях в разных, не только литературных газетах и журналах роман обличали как произведение глубоко чуждое социалистическому реализму. Тон статей варьировал от яростно-обличительного до пренебрежительного, причем ругали не только автора, но и героев романа. Помню, что в одной из рецензий Андрей Львов был назван "придурковатым" (видимо, за слишком глубокомысленные рассуждения). Каверин держался стойко, разгромные статьи после первых трех-четырех читать перестал. Но все-таки разгром не прошел бесследно. Вторая часть романа бледнее первой. При издании романа первую сцену - вызывавшую особую ярость критиков гимназическую дуэль - пришлось убрать, теперь Таню Власенкову не поражала случайная дуэльная пуля, а просто сбивали мчащиеся сани. Впоследствии Каверин все восстановил.

*

После смерти Сталина в литературе наметилось оживление. В 1954 году прошел 2й съезд советских писателей. Каверин в выступлении на съезде одним из первых - а может быть и первым - сказал, что имена писателей, вырванные из литературы, должны быть восстановлены. Он упомянул Булгакова, а о нем нигде не упоминали, с 1940 года это имя было под запретом.

*

В 1955 году писателям разрешили самим собрать и издать альманах. Такого не бывало с 20х годов! Альманах назывался "Литературная Москва". Каверин был членом редколлегии и занимался делами альманаха очень активно. Первый том альманаха вышел в январе 1956 года, накануне ХХ съезда партии. Он не только имел успех у читателей, но был благосклонно принят критикой и "начальством". Второй том вышел в конце 1956 года. В нем была напечатана вторая часть романа "Открытая книга". Обстановка к тому времени сильно изменилась. В венгерском демократическом движении, которое было подавлено советскими танками в ноябре 1956 года, важную роль играли писатели - "Клуб Петефи". Поэтому теперь либерально настроенная литературная общественность была под подозрением. Да и вообще атмосфера в литературе и общественной жизни стала после "венгерских событий" более суровой. Второй альманах "Литературная Москва" был встречен в штыки. Особенно большую ярость вызвал рассказ Яшина "Рычаги". Яшин, который вряд ли в то время мог прочесть Оруэлла, описал, тем не менее, то явление, которое Оруэлл назвал "двоемыслием". Это не могло пройти незамеченным, так что альманах, скорее всего, громили бы и без "венгерских событий". Дело не ограничилось критическими нападками в печати. Заседали партийные бюро и комитеты, писателей-членов партии обязали "признать ошибки" на обсуждении альманаха в Союзе Писателей. Каверин не был членом партии и ошибки признавать не желал. На обсуждении он решительно защищал альманах. Он волновался, у него срывался голос. Заключавший обсуждение Сурков, бывший тогда видным литературно-партийным чиновником, сказал (как всегда с оканием): "Видно, не шуточные вопросы мы здесь обсуждаем, если один из основоположников советской литературы так волновался, что даже пустил петуха". Эммануил Казакевич, главный редактор альманаха, очень выразительно воспроизводил эту речь Суркова. Мы с сестрой потом долго называли отца не иначе как "основоположник".

*

В 1962 году в "Новом Мире" был опубликован "Один день Ивана Денисовича". Отношение к Солженицыну сразу стало чем-то вроде лакмусовой бумажки. Даже в суждениях, казалось бы, сугубо литературных, сквозило отношение к "лагерному" материалу рассказа, положительное или отрицательное. Не столько даже к материалу, сколько к допустимости этой темы в советской литературе. Каверин, однако, никогда и никому никаких поблажек "за материал" не давал. Солженицына он сразу оценил очень высоко, именно как писателя, а не просто как смелого человека. Смелостью Солженицына он восхищался, не столько тогда, сколько впоследствии. Примерно так же, как смелостью летчика, летевшего в "Буль-буль". Но на литературную оценку это восхищение не влияло. Высокое мнение о Солженицыне как о литераторе Каверин сохранил до конца (впрочем, он, по-моему, не читал "Красное колесо" за исключением "Августа четырнадцатого" в первой редакции). Каверин, однако, находил и недостатки в творчестве Солженицына. Иногда он отмечал недостаток вкуса, иногда - промахи в литературной технике. После выступления Каверина на обсуждении первой части "Ракового корпуса" в Союзе Писателей 1966 году состоялось их личное знакомство, и после этого Каверин пробовал давать Солженицыну советы литературного характера. Александр Исаевич за советы благодарил, но во внимание их не принимал.

*

Обсуждение первой части "Ракового корпуса" в ноябре 1966 года было вообще довольно странным мероприятием. Считалось, что в зависимости от результатов обсуждения будет решен вопрос о возможности публикации. Времена были уже "брежневские", общественная и политическая атмосфера не способствовала публикации повести Солженицына. Скорее всего, обсуждение устроили просто для того, чтобы создать видимость "учета мнения литераторов", и чтобы писатели немного "выпустили пар". Но Каверин так не думал, он отнесся к обсуждению серьезно. В своем выступлении он решительно и с убедительными аргументами отстаивал необходимость публикации. Солженицын после обсуждения послал Каверину письмо с благодарностью за выступление, и после этого они познакомились. "Раковый корпус", естественно, опубликован не был. Каверин считал, что в этом больше всего виноват Федин, который на заседании Секретариата Союза Писателей не поддержал публикацию повести. Каверин написал Федину по этому поводу резкое письмо, которое потом ходило в самиздате, и фактически окончательно разорвал с ним отношения. А ведь Федин был одним из "серапионовых братьев", они были знакомы почти сорок лет!

*

В брежневские времена появились диссиденты. При Хрущеве диссидентов не было. Это не значит, что все безропотно принимали все, что делала власть. Владимир Буковский и Револьт Пименов сидели в тюрьме и при Хрущеве. Но сама фигура диссидента, открыто настаивающего на своем инакомыслии, появилась при Брежневе. Солженицын стремительно превращался из советского писателя, чье произведение выдвигалось на Ленинскую премию, в писателя-диссидента. Уже в начале 1970-х Каверин не рискнул послать по почте письмо Солженицыну с новогодним поздравлением. Впрочем, скорее всего, в письме было не только поздравление, но и какие-то литературные или литературно-тактические соображения. Я отнес это письмо на дачу Корнея Чуковского в Переделкине, где Солженицын тогда жил в полном одиночестве, но под наблюдением "всевидящего ока" (неподалеку от дачи на пустых зимних переделкинских улицах болтались несколько "Волг"). Это была новая, "диссидентская" реальность: за несколько лет до этого Каверину не пришло бы в голову посылать письмо другому писателю таким полуподпольным способом.

*

В.А.Каверин с внучками Ириной (слева) и Катей. Переделкино. 1967 г.

Среди "ранних" диссидентов были и совсем другие люди, например, братья Рой и Жорес Медведевы, которых Солженицын обозвал "допотопными коммунистами". Каверин был хорошо знаком с обоими братьями. Действительно, убеждения братьев, особенно Роя Александровича, были хотя и антисталинскими, но вполне коммунистическими, или, может быть, еврокоммунистическими. Рой поддерживал связи с западноевропейскими коммунистами. Кто-то из диссидентов более прозападного толка даже написал о нем, что он фактически делает ту работу, которую должен был бы выполнять один из отделов ЦК КПСС. Рой заметил по этому поводу, что если это и так, то это вовсе не причина, чтобы этот отдел ЦК питал к нему теплые чувства, скорее наоборот. Еще менее теплые чувства должен был вызывать Жорес, который в одной из своих книг, изданных на Западе, подробно описал разгром генетики лысенковцами, а в другой разоблачил технику перлюстрации частной переписки, применяемую КГБ. Даром ему это не прошло. В 1970 году он был помещен в психиатрическую больницу в Калужской Области (он работал в Обнинске). Психиатрический террор в отношении диссидентов в 1970 году еще не был нормой, а Жорес был известным ученым-генетиком. За него вступились академики и писатели. Некоторые из них даже навестили его в больнице. Каверин и Лидия Николаевна Тынянова, его жена, тоже поехали навестить Жореса в Калужскую Область. Такие посещения были возможны, потому что Жореса держали не в спецпсихобольнице, как это практиковалось в отношении диссидентов в последующие годы, а в обычной психиатрической больнице. Но эти посещения имели неизбежные следствия. Секретариат Союза Писателей вызвал Каверина на заседание, чтобы указать ему на его неправильное поведение. Случилось так, что Жореса Медведева в тот день выпустили из больницы. Каверин об этом знал, а Секретариат не знал, и Каверин сообщил им эту новость. Они сильно смутились, но запланированное распекание Каверина не отменили. Ему помянули письмо Федину по поводу "Ракового корпуса" и заступничество за арестованных диссидентов. Один из членов синклита, бывший генерал КГБ Ильин, сказал, что Каверин, заступаясь за арестованных преступников, тем самым солидаризируется с их взглядами. Каверин на это возразил, что когда он заступался за брата, Льва Александровича Зильбера, знаменитого ученого-вирусолога, арестованного в 1937 году, то Берия прочел письмо Каверина, и брата освободили, и никто Каверина ни в чем не обвинял. Брата на самом деле скоро опять посадили, но это Каверин Секретариату объяснять не стал. Наверное, ни до этого, ни после никто не ставил в пример Секретариату Союза Писателей Берию, врага народа и палача, в качестве образца умеренности и благожелательности, и распекание Каверина на этом закончилось.

*

Этот эпизод, как и многое другое из того, о чем шла речь выше, подробно описан в книге мемуаров Каверина "Эпилог". История этой книги сама по себе не лишена интереса. В 1975 году Каверин ее закончил, но через три года вновь к ней вернулся, окончательно работа была завершена в 1979 году. Предыдущая часть мемуаров, "Освещенные окна", где речь шла о дореволюционном времени, была издана за несколько лет до этого, но о публикации "Эпилога", в котором рассказывается о советском периоде, нечего было и думать. В книге, в частности, идет речь о попытке НКВД завербовать Каверина в качестве литературного стукача осенью 1941 года (больше им делать было нечего в момент, когда замкнулась блокада Ленинграда, а Гудериан наступал на Москву). Идет речь о подготовке депортации евреев в период "дела врачей" и связанной с этим попытке состряпать письмо "видных евреев" с просьбой расстрелять "врачей-убийц", о травле Солженицына, о разгроме "Нового Мира" Твардовского. И все это описано участником событий, да еще каверинским пером! "Эпилог" и сейчас - острое и интересное чтение, а тогда книга воспринималась как явное покушение не Советскую власть. Публиковать книгу за рубежом Каверин не хотел. Он собирался и дальше писать и печататься, и совершенно не стремился в тюрьму или эмиграцию. Было решено рукопись отложить до лучших времен, а для безопасности - переправить за границу, пусть там лежит и дожидается своего часа. В это время власти как раз собирались изгнать за границу Владимира Войновича, и Каверин с ним договорился, что если Войнович действительно уедет, то рукопись будет к нему переправлена. Просто отдать ее Войновичу, чтобы он взял рукопись с собой, представлялось слишком рискованным, и, кроме того, работа над мемуарами была еще не совсем закончена. Потом, когда Войнович уже уехал, а книга была завершена, я попросил Люшу (Елену Цезаревну Чуковскую) помочь с пересылкой рукописи. Я знал, что у нее есть немалый опыт в делах такого рода. Но, видимо, как раз в это время она не могла сама этим заниматься, так как "всевидящее око" внимательно за ней присматривало в связи с ее участием в делах Солженицына. Поэтому она попросила Бориса Биргера, известного во всем мире, но не признанного Советской властью художника, помочь переслать рукопись. Самого Каверина во все эти детали я не посвящал, он только знал, что я намерен обеспечить пересылку рукописи Войновичу. Именно из-за этого был момент, когда дело приняло неожиданный оборот и едва не сорвалось. Биргер обратился с просьбой отвезти рукопись к своему знакомому, австрийскому дипломату, а тот усомнился, действительно ли автор желает, чтобы его мемуары были переправлены на свободный Запад. И они оба, Биргер и дипломат, приехали на дачу к Каверину в Переделкино, чтобы получить личное одобрение автора. Меня в этот момент на даче не было, и никто не мог объяснить Каверину, какое отношение имеет Биргер, а тем более неизвестный австриец, к "Эпилогу". Тем не менее, все обошлось благополучно. Каверин все понял, подтвердил свое одобрение задуманной пересылки, и "Эпилог" уехал к Войновичу, где и пролежал до "лучших времен". "Лучшие времена" в конце концов наступили, книгу не пришлось публиковать за рубежом. "Эпилог" вышел в 1989 году в издательстве "Московский Рабочий". Каверин успел увидеть сигнальный экземпляр.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(292) 28 марта 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]