Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(292) 28 марта 2002 г.

Семен РЕЗНИК (Вашингтон)

СОЛЖЕНИЦЫН МЕЖДУ ВОСТОКОМ И ЗАПАДОМ

В сентябре прошлого года в газете "Вашингтон Таймс" была опубликована моя рецензия на книгу Дэниэла Махони "Александр Солженицын: отталкиваясь от идеологии", а несколькими днями позже в той же газете появились два отклика - профессора славистики университета Райса Эвы Томпсон, которая поддержала мою критику в адрес некоторых исторических концепций Александра Соложеницына, и сына писателя, Степана Солженицына, который встретил мою критику в штыки. Мне показалось интересным продолжить разговор в русскоязычной печати, для чего я перевел опубликованные в газете "Вашингтон Таймс" материалы и сопроводил их дополнительными комментариями - с учетом возражений С. Солженицына.1

*

Семен РЕЗНИК

РУССКАЯ ИКОНА СКВОЗЬ ЗАПАДНЫЕ ОЧКИ

А.Солженицын

"Вашингтон Таймс", 23 сентября 2001 г.

Литературное наследие Александра Солженицына столь монументально и многогранно, что его можно и нужно рассматривать с разных точек зрения. Книга Дэниэла Махони - это не биография и не анализ художественной ценности трудов Солженицына. Автор, как специалист по политической философии, рассматривает работы Солженицына в контексте развития западной политической мысли. Ему удается установить более глубокую связь Солженицына с духовным наследием Запада, чем это полагали до сих пор. К примеру, он находит параллели между идеями Солженицына и Алексиса де Токвилля, показывает, что некоторые из них восходят к Аристотелю.

Дэниэл Махони определяет политическое мировоззрение Солженицына как "либеральный консерватизм". Он отвергает как беспочвенные комментарии некоторых критиков, находивших в произведениях Солженицына антидемократические, монархические и антисемитские тенденции. Однако автор книги забывает, что Солженицын принадлежит преимущественно к культурной традиции России. Анализ идейного содержания его работ вне этой традиции безусловно интересен, но имеет жесткие ограничения.

Произведения Солженицына могут быть разделены на две основные группы. Они примерно равны по объему, но не по своему значению. Его повести и романы "Один день Ивана Денисовича", "Раковый корпус", "В круге первом", а также трехтомный художественно-публицистический шедевр "Архипелаг ГУЛАГ" - это великие создания творческого гения. Они не только обеспечили автору выдающееся место в мировой литературе, но сделали его одним из крупнейших моральных авторитетов. Призыв Солженицына "жить не по лжи", помноженный на его собственное мужество, вдохновил целое поколение советской интеллигенции на моральное сопротивление, и, в конечном счете, стал важнейшим фактором в крушении коммунистического монстра.

Серия исторических романов "Красное колесо" составляет вторую основную часть наследия Солженицына. Первый же из этих романов, опубликованный больше тридцати лет назад, "Август 1914" оказался бесцветным, бесконечно длинным, наполненным бесплотными тенями вместо живых характеров, крайне рыхлым и неясным по идейной направленности. Солженицын вроде бы пытался показать, что надвигавшаяся революция была следствием политического и морального банкротства режима царского самодержавия. Но при этом некоторые события в предреволюционной России он описывал с точки зрения адептов этого режима. Это стало более ясно во втором издании "Августа 1914", куда автор ввел дополнительно триста страниц, посвященных покушению на премьер-министра России П.А.Столыпина, смертельно раненого в Киеве 1 сентября 1911 года.

Столыпин стремился отобрать большую часть политических свобод, которые народу и обществу удалось вырвать у царя в ходе первой Русской революции (1905 г.). Он разогнал две демократически избранные Государственные Думы, а затем, нарушив Конституцию, изменил Закон о выборах, чтобы получить более послушный парламент. Он ввел военно-полевые суды, которые отправили на смерть тысячи людей, в большинстве - невинных. Скорострельная столыпинская юстиция вершила суд и расправу с молниеносной быстротой. Приговор, - в том числе и смертный, - выносился в течение 48 часов после ареста подозреваемого и обжалованию не подлежал; еще через 24 часа приговоренный оказывался расстреляным или повешенным. Однако Солженицын изображает железного диктатора умеренным реформатором и гуманистом. Создавая "культ личности" Столыпина, он невероятно преувеличивает его политический вес и представляет его как несостоявшегося Спасителя России.

Похоже, что знания г-на Махони о Столыпине исчерпываются в основном тем, что он прочитал в романе Солженицына. Он принимает за данность то, что Столыпин был "выдающимся государственным деятелем, крупнейшим в России за два столетия"; что он "совмещал репрессии против революционного терроризма с широкими реформами и пытался править совместно с представителями общества, избранными в Думу".

Убийца Столыпина, Дмитрий Богров, как он представлен в романе Солженицына и в книге Махони, столь же далек от реального прототипа. Реальный Дмитрий Богров был молодым анархистом и тайным агентом охранки. Такое сочетание в те времена не было необычным. Есть серьезные основания полагать, что террористический акт Богрова был организован Охранкой при молчаливом одобрении царя (Столыпин к тому времени давно уже был не в фаворе, но упорно не уходил в отставку). Однако в романе Солженицына важнейшую роль в мотивах Богрова играет его еврейское происхождение. Хотя реальный Дмитрий Богров вырос в ассимилированной семье и не поддерживал связей с еврейской общиной, солженицынский "Мордко" Богров чувствует себя "плоть от плоти киевского еврейства". Он идет на убийство "по зову голоса трехтысячелетней давности". "Мордко" ненавидит Россию и убивает ее "Спасителя", потому что тот "слишком хорош для этой страны" (не потому, что слишком плох!) Иначе говоря, "Мордко" не делает различия между Россией и российским деспотическим режимом. И сам Солженицын тоже не делает такого различия: выстрелы "Мордко", пишет он, "решили судьбу правительства", "судьбу страны", "и судьбу моего народа".

Для г-на Махони эта манифестация коллективной вины, накопившейся за 3000 лет еврейской истории, представляет "сбалансированный анализ мотивов Богрова". Он полагает, что Солженицын даже "отдает должное его бесспорному, хотя и ложно направленному, героизму". Г-н Махони тверд и последователен в своих оценках. Снова и снова он отказывается признать, что хотя бы некоторые идеи, выраженные в романе Солженицына, происходят не от Алексиса де Токвилля или Раймонда Арона, а от субкультуры российского антисемитизма.

По иронии судьбы, Александр Солженицын недавно сослужил плохую службу своим апологетам на Западе. В последней книге "Двести лет вместе (1795-1995): Русско-еврейские отношения" (первый из двух томов недавно был опубликован в Москве) он усиливает наиболее одиозные тенденции "Красного колеса". Солженицын, конечно, настаивает на том, что его новая книга - это строго объективный и сбалансированный анализ, но большинство рецензентов с этим не согласно. Как пишет один из них, "Солженицын написал свою книгу, чтобы продемонстрировать безусловное зло еврейского народа на фоне терпимой и даже благожелательной политики царского правительства и доброго отношения к евреям русского народа".

Мне кажется, что теперь будет еще труднее защищать "либеральный консерватизм" Солженицына, чем это было до сих пор.

*

Эва ТОМПСОН

БЕДА СОЛЖЕНИЦЫНА - ИМПЕРИАЛИЗМ

"Вашингтон Таймс", 27 сентября, 2001 г.

Я согласна с большей частью того, что говорится об Александре Солженицыне в рецензии Семена Резника под названием "Русская икона сквозь Западные очки". (Books, Sept. 23). Взгляды Солженицына на Россию - это взгляды империалиста, для которого понятие национального суверенитета остается пустым звуком, если оно не касается русских.

Молитвенное отношение Солженицына к Петру Столыпину в "Красном колесе" сопровождается злобной и высокомерной характеристикой его убийцы "Мордко" Богрова, что Резник убедительно показывает. Я могу добавить, что Столыпин аналогичным образом относился к другим национальным меньшинствам, покоренным царской Россией и насильственно присоединенным к Российской империи. (Я пишу об этом в моей книге "Imperial Knowledge: Russian Literature and Colonialism", Greenwood, 2000).

Действительно, ранние произведения Солженицына, особенно "Архипелаг Гулаг", заслуживают уважения и восхищения. Но, как правильно указывает Семен Резник, в "Красном колесе" и других произведениях, написанных после его высылки из СССР, история Россия представлена с позиций, которые можно назвать не подвергшимися переоценке позициями империализма.

Солженицын не признает, что крайний шовинизм и империализм царской России послужили одной из причин Октябрьской революции. Столыпин был врагом не только евреев, но и других неправославных народов и этнических групп, в особенности католиков (поляков и литовцев) и униатов (украинцев и белорусов). Его политика сводилась к подавлению всего, что не было "русским" (т.е. всех, для кого русский язык не был родным и кто не исповедовал православия).

Я испытываю глубокую досаду, что такая крупная личность, как Солженицын, так и не смогла признать имперскую суть прошлого и настоящего своей страны. (Вспомните о чеченцах, которые доведены до отчаяния варварскими действиями российских войск в их республике). Но для меня еще досаднее, что американский биограф Солженицына так покорно следует интерпретациям русской истории, исходящим от самих русских, а не показывает эту страну как колониальную империю, не желающую признать свое имперское стремление силой распространять свое влияние на другие народы.

Эва Томпсон - профессор славянских исследований Университета Райс в Хьюстоне и редактор Sarmatian Review, научного журнала истории, культуры и общественной жизни Центральной и Восточной Европы.

*

Степан СОЛЖЕНИЦЫН

В ЗАЩИТУ СОЛЖЕНИЦЫНА

Вашингтон Таймс, 28 сентября 2001 г.

Я был потрясен при чтении на страницах "Вашингтон Таймс" бранного и беспочвенного нападения на Александра Солженицына со стороны Семена Резника, которое замаскировано под рецензию на книгу [Д. Махони] ("Русская икона западными глазами", Books, Sept. 23). Г-н Резник высказывает несколько положительных слов о книге, которую он якобы анализирует [приводятся выходные данные], перед тем, как излить свою страшную обиду на Россию.

Характеристика Резником убитого премьер-министра России Петра Столыпина восходит к клеветнической советской интерпретации, которую он, должно быть, усвоил в школьные годы. Он недобросовестно игнорирует исторический контекст, в котором Столыпин в одиночку стабилизировал страну, закрученную систематической кампанией революционного террора, от которого погибло более 20 000 невинных людей.

Присоединяясь к абсурдной теории заговора, по которой само царское правительство убило Столыпина, г-н Резник полагает, что дореволюционной Россией управляли столь же бесчеловечные люди, как большевики. Что касается описания Солженицыным убийцы Столыпина в "Августе 1914", то г-н Резник заявляет, что в романе Солженицына "важнейшую роль в мотивах [Дмитрия] Богрова играет его еврейское происхождение". Возможно, что таков единственный аспект, который Резник считает нужным заметить при своем тенденциозном прочтении, однако г-н Солженицын ясно показывает, что главной побудительной силой акта Богрова была идеологическая атмосфера, которая заставила его поверить, что он имеет право и даже обязан действовать.

Более того, г-н Резник заявляет, что "большинство рецензентов" считают последнюю книгу Солженицына о евреях в России антисемитской. Это вопиющая неправда. На самом деле книга Солженицына "Двести лет вместе" внесла вклад в открытый и цивилизованный диалог в России об ошибках и жалобах, связанных с "еврейским вопросом" в стране. Г-н Солженицын пишет в духе конструктивного разговора, отображения и самокритики. А г-н Резник продолжает старое сражение, выпуская зажигательные залпы, направленные на то, чтобы возродить весь спектр "русской антисемитской субкультуры".

Почему это имеет значение? Вчера американские консерваторы противостояли коммунизму. Сегодня чрезвычайно важно, чтобы они не были введены в ошибку (как г-н Резник), полагая, что самые корни России являются антисемитскими и олицетворяют зло. Это опасное предубеждение может только отравить колодец будущих Российско-американских отношений.

Степан Солженицын - сын Александра Солженицына.

*

Семен РЕЗНИК

ПОСТСКРИПТУМ

А.Солженицын

Мне кажется, что письмо профессора Эвы Томпсон говорит само за себя, но о письме Степана Солженицына несколько слов сказать необходимо.

Я вполне понимаю благородный порыв любящего сына, защищающего своего отца от незаслуженных, как он считает, нападок. Однако в его ответе куда больше горячности, чем убедительных доводов. Пытаясь опровергнуть мою критику, он только подтверждает ее. Чего стоит, к примеру, приписанная мне "страшная обида на Россию". Прожив большую часть жизни в Советском Союзе, я, конечно, имел свои счеты с тоталитарным режимом. Мои рукописи калечили, первую опубликованную книгу намеревались уничтожить, две последние из написанных до эмиграции вообще не пропустили в печать. Но такова была участь многих честных писателей; оснований для обиды у меня было не больше, чем у большинства моих коллег. Разве можно сравнить мою судьбу с судьбой Александра Исаевича, прошедшего все круги ГУЛАГовского ада, а затем ведшего опасную борьбу с режимом за право публиковать свои потрясающие по разоблачительной силе произведения. Чего только не делали власти, чтобы сломить и дискредитировать Солженицына! Напускали на него КГБ, публиковали клеветнические опусы бывшей жены, называли "провокатором" и "литературным власовцем", даже саму фамилию его переиначивали на Солженицер, объясняя якобы еврейским происхождением его "антипатриотизм". Какие же основания у Степана Александровича полагать, что я должен быть в большей мере обижен на Россию, нежели его отец? Похоже, что так думать его заставляет одно: то, что моя фамилия звучит по-еврейски. Ну что ж, для этого ее, по крайней мере, не надо переиначивать.

Довольно комично утверждение Степана Александровича, будто я замаскировал "нападение" на А. И. Солженицына под рецензию на книгу другого автора. Что же тут маскировать? Свое мнение об "Августе 1914" я высказал на страницах той же "Вашингтон Таймс" еще в 1989 году, когда вышло английское издание романа со столыпинскими главами. Если бы не книга Дэниэла Махони, у меня не было бы ни повода, ни желания возвращаться к этому произведению.

Степан Солженицын полагает, что моя оценка Петра Столыпина базируется на советских школьных учебниках. Я действительно помню эти учебники, а вот Степану Александровичу они вряд ли знакомы: насколько известно, он вырос на Западе и в советской школе не учился. В противном случае, он бы знал, что моя интерпретация исторической роли Столыпина гораздо дальше отстоит от советской, чем интерпретация его отца в "Августе 1914". Согласно советским учебникам, Столыпин подавил революцию 1905-1907 годов. Из этого и исходил А.И.Солженицын. А так как всякую революцию он считает величайшим злом, а подавление революции - добром, то он все минусы поменял на плюсы. На самом деле революции 1905-1907 годов в России не было, и никто ее не подавлял, а была революция 1905 года - победоносная, демократическая революция, увенчавшаяся заменой самодержавного режима конституционным. Кульминацией революции был царский Манифест от 17 октября, которым царь обязался управлять страной совместно с народными представителями. Народу "даровались" основные свободы, учреждался парламент (Государственная Дума), вводилось всеобщее (хотя и неравное) избирательное право, а подданные царя впервые становились гражданами России. Государственным деятелем, который провел страну через разыгравшуюся стихию, подготовил "Манифест 17 октября" и заставил царя его подписать, вопреки колоссальному сопротивлению со всех сторон, был С.Ю.Витте. Своими решительными и умными действиями Витте расколол революционный лагерь, сумел наладить диалог с умеренными кругами общества и изолировать радикальные элементы. Демократическая общественность (то есть основная масса интеллигенции и политически активной части населения) не была удовлетворена, но получила возможность продолжать борьбу за дальнейшие преобразования парламентскими методами, в рамках конституционного строя. Правоэкстремистские элементы, возмущенные дарованием народу свободы, выразили свою бессильную злобу еврейскими погромами; а левые радикалы, которым нужно было "все сразу", подняли декабрьское восстание в Москве. Но они не получили массовой поддержки и были разгромлены. Этим революция 1905 года и кончилась. И как только положение стало стабилизироваться, как только миновала прямая опасность для трона, царь удалил Витте (апрель 1906 года). "Дарованные" свободы он хотел отобрать, Витте для этого не годился, и миссия была возложена на Столыпина.

Не ради "стабилизации" (в основном уже достигнутой), а ради возвращения к порядкам, существовавшим до 1905 года, Столыпин развязал новую войну против общества, - конечно, не в одиночку, а при поддержке царя и имея в своем распоряжении государственный аппарат империи. Разгон двух Государственных Дум, завершившийся столыпинским государственным переворотом, при котором, вопреки Конституции, был произвольно изменен избирательный закон; военно-полевые суды, поставившие на поток государственные убийства, - таковы были его методы. Да, конечно, он хотел в первую очередь покарать террористов, но они умело конспирировались, вылавливать их было нелегко. "Столыпинские галстуки" (по выражению кадетского депутата Ф.И.Родичева) служили для запугивания общества, добивавшегося продолжения демократических преобразований в рамках конституционного строя. Лев Толстой дал нравственную оценку столыпинскому государственному террору в статье "Не могу молчать", а Владимир Короленко вскрыл его механику в статье "Бытовое явление". Обе эти работы вошли в золотой фонд магистрального гуманистического направления русской культуры. Солженицын следует другой традиции, которую он считает более "русской", чем традиция Толстого и Короленко. В духе этой традиции он трактует и мотивы убийства Столыпина "Мордко" Богровым.

Все, кто интересовался этим событием, знают, что подоплека покушения Богрова - это историческая загадка, которая, видимо, никогда не будет разгадана. Богров был ликвидирован со скорострельной столыпинской быстротой; суд над ним был закрытым, стенограмма либо не велось, либо была уничтожена. Одно это дает основание подозревать, что властям было, что скрывать от современников и потомков. Однако один из соучастников Богрова известен. Это начальник киевской охранки полковник Н.Н.Кулябко. Это он обеспечил Богрову билет в театр, куда иначе невозможно было попасть, это он снабдил Богрова оружием, это он несколько раз контактировал с Богровым уже в театре. Таким образом, участие секретной полиции в убийстве Столыпина - установленный факт. Открытым остается вопрос, манипулировал ли Кулябко Богровым по заданию еще более высокого начальства (товарища министра внутренних дел П.Г.Курлова), или Богров манипулировал Кулябкой. Расследование преступной роли Кулябко, Курлова и других, начатое после убийства Столыпина, было остановлено Николаем II, поспешившим их "помиловать" и дело закрыть. Хотим мы или нет, но эти действия бросают тень на самого государя императора.

Я не считаю, что дореволюционной Россией руководили столь же бесчеловечные личности, как Ленин, Сталин и их банда. По уровню бесчеловечности с этой когортой могут соперничать только гитлеровцы. Но человеколюбием Николай II и его сатрапы не отличались. Достаточно вспомнить Ходынку - с неотмененным балом у французского посла, Кровавое Воскресенье, резолюции государя на рапортах о еврейских погромах, на которых он писал, что убито мало евреев; достаточно вспомнить две грязные, абсолютно не нужные России войны (но нужные царю, рассчитывавшему военными победами укрепить свой режим), в которые он втравил страну, угробив миллионы своих подданных; достаточно вспомнить то, что он даже не навестил умиравшего Столыпина в больнице, а отправился на военные маневры (а потом не был на похоронах), наконец, ту же столыпинскую (а фактически царскую) юстицию, чтобы понять, насколько неуместно говорить о человеколюбии Николая II.

Было несколько причин, по которым он хотел избавиться от Столыпина. Во-первых, премьер "заслонял" своей могучей фигурой тихого и вялого государя. Такие люди, каким был Николай, этого не прощают. Во-вторых, Столыпин уже сделал свое дело, как до него Витте, и больше не был нужен. В-третьих, он имел неосторожность негативно высказаться о Распутине, а это Николай считал личным оскорблением. И, в-четвертых, Столыпину ясно давали понять, что в его услугах больше не нуждаются, но он вел себя "не тактично": упорно не хотел понимать намеков. Для таких слабовольных, но жестоких людей, как Николай II, было намного труднее, глядя прямо в глаза Столыпину, уволить его в отставку, чем исподтишка убрать его из жизни. Солженицын-младший пишет, что я придерживаюсь "абсурдной" теории заговора царской власти против Столыпина. Но куда более абсурдно интерпретировать покушение Богрова в духе еврейского заговора.

Степан Александрович не согласен с тем, что в романе "важнейшую роль в мотивах Богрова играет его еврейское происхождение". Он считает, что "г-н Солженицын ясно показывает, что главной побудительной силой акта Богрова была идеологическая атмосфера, которая заставила его поверить, что он имеет право и даже обязан действовать". Конечно, в то напряженное время общественная атмосфера в России была настолько накалена, что радикальная молодежь считала террор допустимым и даже благородным методом политической борьбы. Но чем руководствовались эти "крысы подполья" (перефразируя генерала Григоренко), кого избирали мишенями для своих акций? Они считали себя народными заступниками против угнетения и репрессий антинародного режима, и вели охоту на наихудших, с их точки зрения, представителей власти. Такова была общественная атмосфера, которой они дышали. В такой атмосфере рос и Дмитрий Богров. А в романе Солженицына "Мордко" Богров вываривается совсем в ином котле. Он считает Столыпина опасным не тем, что он приносит России вред, а тем, что приносит ей благо. Он убивает Столыпина, потому что тот слишком хорош для этой страны, а не плох. Солженицынский Богров видит в Столыпине потенциального спасителя России от той порчи, которую он, "Мордко", вобравший в себя трехтысячелетнюю еврейскую ненависть к России, хочет на нее наслать. Если Солженицын-младший всего этого не видит в романе, то он не вполне понимает то, что написал Солженицын-старший.

Краткое упоминание о том, что последняя книга А.И. Солженицына большинством рецензентов оценивается как антисемитская, его сын называет "вопиющей неправдой". Но цитату из одной рецензии я привел в статье, а вот заголовки еще двух: "В круге первом антисемитизма", "Еврейская энциклопедия - орган антисемитской мысли?!" Конечно, опубликованы и такие рецензии, в которых новая книга А. И. Солженицына оценивается весьма положительно. Но это медвежья услуга Александру Исаевичу, так как в основном они исходят от таких авторов и органов печати (В. Бондаренко, газета "Завтра"), чья юдофобская репутация слишком хорошо известна. Солидарность их с Александром Исаевичем и единомыслие с ними его сына ясно показывают, к какому из направлений российской общественной мысли принадлежит последний труд А. И. Солженицына.2

Почему все это имеет значение, спрашивает Степан Солженицын и дает ответ: мои критические высказывания в адрес некоторых произведений Александра Исаевича могут - ни больше, ни меньше - подорвать российско-американские отношения! Это, конечно, курьез, но Степан Солженицын прав в одном: спор этот отнюдь не академический. Он действительно имеет значение, ибо до тех пор, пока интеллектуальная элита России, - а влияние на нее А. И. Солженицына переоценить невозможно, - не разберется с прошлым, у России не будет будущего, достойного ее великой культуры. Я, конечно, говорю о культуре Толстого и Короленко, а не Столыпина и его апологетов.


1 Поскольку быстрее других и с наибольшей, как мне показалось, заинтересованностью на мое предложение о публикации этого материала откликнулась русскоязычная газета "Форвертс", то ей в октябре прошлого года была послана рукопись. Несмотря на многократные заверения редакции в том, что материал вот-вот будет опубликован, он в газете не появился, зато в номере от 22-28 февраля опубликована статья "Вокруг Солженицына" под именем Владимира Едидовича, в которой широко использован мой тескт - местами дословно, а местами в пересказе. Комичная сторона этого акта литературного пиратства состоит в том, что г-н Едидович представляет меня своим единомышленником, каковым я не являюсь.

2Напоминаю, что это было написано в октябре 2001 года, когда рецензии на последнюю книгу А.И. Солженицына только начали появляться. С тех пор опубликованы десятки отзывов в самых разных русскоязычных изданиях по обе стороны океана. Лучшей из всех, что попадались мне на глаза, я считаю статью А. Орловой и М. Шнеерсон "Под личиной беспристрастного историка" ("Вестник", 2002, ╧ 5, 28 февраля, стр. 20-26). Последние месяцы я работаю над книгой, в которой различные аспекты жизни евреев в царской России сопоставляются с их отображдением книге А.И. Солженицына "Двести лет вместе".

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 7(292) 28 марта 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]