Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(291) 14 марта 2002 г.

Валентин МОРОЗОВ

СТИХИ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Поэт Михаил Светлов однажды сказал:

"Бездарный человек в случае неудачи займется чем-нибудь другим. У талантливого - нет выбора".

Таких историй - много.

...Лет тридцать тому назад я жил на Украине, в городе Днепропетровске, в те времена - кузнице кадров, родине вождей республиканского и планетарного масштаба - таких, как Л.Брежнев.

Люди партийные и официальные поэты тогда говорили громко, во весь разрешенный голос. Остальные творческие - шуршали и шебаршили, как мыши.

На одной из таких мышиных литературных кухонь я и услышал от кого-то стихи Валентина Морозова, написанные им, кажется, в 17 лет:

Годы - гады, везущие нас в никуда.
Лето - осень, тюльпан или астра -
Я, как Киев, в котором пирует Орда,
По церковные маковки засран.

А ночами, родная, встаешь ты гола -
Ни кола, ни двора, ни платочка,
И гундосят чугунные колокола,
Как гекзаметра медная строчка.

Лето - осень, декабрь - полосатей пижам:
Солнце - снег, порыжелые гати,
О, скажите в какой мне Египет бежать
От объятий и рукопожатий?... и.т.д.

В стихах не было декларации - только энергия молодости, желание вырваться из навсегда поставленных рамок.

Тогда я подумал об Артюре Рембо. Может быть, нечто подобное вело в позапрошлом веке того, тоже 17-летнего, когда он писал "Пьяный корабль", сделавшего эти стихи своей судьбой; покинувшего Францию, общество, поэзию, обменявшего всё на авантюрную и поэтическую реальность торговца, водившего караваны со слоновой костью...

* * *

"Вал. Морозов", как называли его все, хоть и не был по характеру ни шальным, ни порывистым, но Рембо в компании наверняка бы перепил, да и стихов на память знал, наверняка, больше. Мы познакомились, мы приятельствовали. Нам было всегда легко говорить.

Он был старше меня всего на год или два, но русая окладистая борода, иронически сияющие голубые глаза за круглыми стеклами, тяжелая вразвалку походка и - самое главное - часы на цепочке, отсылали его куда-то в конец 19-го, начало 20-го века - к русским писателям и персонажам удачно умершим до - или бежавшим за границу во время пожара Октябрьской революции.

Вал. был филологом, но знал и помнил массу разных вещей. От отца-художника у него была легкая рука, хорошая линия, умение двумя-тремя штрихами - легко и экономно - сделать по памяти портрет или шарж.

Он мог бы работать художником или макетчиком в каком-нибудь Промстройтресте, Проектстальконструкции или внутри другой Аббревиатуры.

Но хотел и умел зарабатывать только пером. И когда нечего было есть, а это случалось часто, шел в литературные и газетные поденщики. И тогда он тяжело жил, и пил - тяжело.

Времена менялись. В новую, советскую, империю пришла перестройка. Одни наживали состояния, другие эмигрировали. Он - оставался. Выпрашивая последние государственные крохи, издавал газету для детей, печатал на копеечной бумаге сборнички стихов своих живых и ушедших друзей, всю жизнь пишущих "в стол".

Мундиры и границы трещали по швам. Горела имперская карта. Он - остался. C еврейской женой, сыном-подростком под библейским именем Матвей.

Вал. Морозов, 1946 года рождения. Человек русской литературы на теперь уже "самостийной" Украине. В последнее время он серьёзно болел. И когда в его квартире возник пожар, он не смог или не захотел выйти из неё, как не смог покинуть тот большой дом, рухнувший в костёр истории.

Не смог или не захотел?..

Семён БУРДА (Нью-Йорк)

* * *

По старым городам и по кварталам новым
Проходит легкий дождь, в стеклянный клавесин
Позванивая, и всю ночь звенит над кровом
Сентиментальный вальс "Майн либе Августин".

Ах, легкий летний дождь, к напеву чудной ночи
Удачно примешав нехитрые слова,
Ну кто бы мог еще прозрачней и короче
Мне рассказать о том, как летняя трава,

Едва дыша, хранит твою походку, кто бы
Так четко начертал твой абрис, на заре
Твой первый поцелуй - чеканом первой пробы
Едва ли б прозвучал в моей смешной дыре.

Мой милый музыкант, благодарю за чудо.
Пусть просто фокус - и - пусть утро по местам
Расставит всё, оставь тоску, оставь, покуда
Куплет не допоют лукавые уста.

По старым городам и по кварталам новым
Проходит легкий дождь, и наших палестин
Уже нельзя узнать - весь день звенит над кровом
Серебряный напев "Майн либе Августин..."

Из Анри де Ренье

Приляг на берегу. И зачерпни рукой
Морской песок, вечерний и сухой.
И дай ему стекать из слабой кисти.
Закрой глаза и весь отдайся мысли
О волнах и о ветре над водой,
И ты почувствуешь пленительный покой,
Пока песок сквозь пальцы протекает.
Не раскрывая глаз, подумай - не такая
Твоя ли жизнь, текущая безвольным
Сухим песком над морем беспокойным?

Путешествие в Белое

(фрагмент)

Дорога к дому мылила кольцо
Садовой петли. Синим тлели рельсы.
Москва имела мудрое лицо,
пенсне, пальто и почему-то пейсы.
Мелькал фасад с готическим крестом
за православной храмины громадой,
и был Луной надраенный фистон
в мгновенье индевеющей ограды.

Мы в комнате. И ты белым-бела,
и ночь белым-бела, и белый-белый
через стекло все сыплет до утра
скрипучий снег на мраморное тело.
Пока рассвет прочерченный сурьмой
на всем поставит контур энергичный,
нам этой затянувшейся зимой
наличным платит милый март столичный.

...Мы плыли опустевшей стороной
по медленной спирали снежной пыли,
и музыка была всему виной,
и было все, как в самой явной были.

Наутро резал аховый таксист
крутые повороты за поземкой,
Снег, словно плакал; шел и моросил
в посудине просвеченной и емкой.

Я возвращался. Серое окно
мерещилось в вагоне-ресторане.
Такое же бесцветное вино
безвкусно тлело в тронутом стакане.

Хрипел состав, забрызганный слюной,
меняя мелким станциям названья,
везя к весне, везя вперед спиной,
от настоящей жизни к прозябанью.

Воробей

В зоологическом саду
Есть африканец какаду,
Американец аллигатор,
Орел отеческих степей,
Но не бывает никогда там
Обыкновенный воробей.
...Обыкновенных, детки,
Держать не станут в клетке.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(291) 14 марта 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]