Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(291) 14 марта 2002 г.

Борис ЛИПЕЦКЕР (Бостон)

"От того, чем заняты умы в обществе, нельзя не страдать, но хуже всего - понижение идеалов в литературе".
                                                          Н.Лесков в письме к И.Репину.

"Пассажиры в поезде говорят о торговле, новых певцах, о франко-русских симпатиях, всюду чувствуется живая, культурная, интеллигентная, бодрая жизнь..."
                                                          А.Чехов. "Дуэль".

ОБЩИЙ ВАГОН
в новогоднюю ночь

Людмила Улицкая

О пьянстве в России написано так много, что эта тема кажется уже надоевшей, исчерпанной, "допитой" до дна. Иссяк публицистический запал, вызванный "антиалкогольной" кампанией в первые горбачевские годы. Утихли и бурные дискуссии вокруг вечной проблемы, которые велись тогда повсеместно - от студенческих аудиторий до теледебатов в прямом эфире. То время поглотило, возможно, все лучшее, равно как и все худшее, сказанное до сих пор о "зеленом змее".

Если сейчас и пишут об этом, то чаще всего невыразительно, скучно, без былого азарта и вдохновения. На этом фоне путевые заметки Людмилы Улицкой "Прошлогодний снег" весьма необычны. Написаны они настолько хорошо и добротно, что невольно вызывают ассоциации с очерками Глеба Успенского или ранними работами Максима Горького. Это, впрочем, неудивительно: Улицкая - новомировский автор, чье имя становится все более и более популярным в литературном мире.

Совсем недавно она была удостоена престижной французской премии Медичи, и, наконец, в 2001 году за роман "Казус Кукоцкого" талантливая писательница получила Букеровскую премию. Комментируя решение букеровского жюри, главный редактор журнала "Знамя" Сергей Чуприн заметил, что "иностранцы, имеющие касательство к премии, должны быть счастливы: награжден автор, по которому за рубежом сегодня, похоже, судят о современной русской литературе". С этой точки зрения заметки Улицкой заслуживают дополнительного внимания читателя. Помимо высокого литературного уровня, они примечательны прежде всего тем, что в них отчетливо и достаточно полно отразился новый поворот в оценке столь характерной российской традиции.

Сюжет заметок прост. Муж с женой и их другом отправляются в дальнюю деревню встречать Новый год. Едут поездом в общем вагоне. Все, что разворачивается внутри этого замкнутого и переполненного пространства, подается как некое представление, своего рода сцены народной жизни. Главное действующее лицо в вагоне - это, конечно, проводница: "сильная, пьет уже лет десять, но пока не развалилась... голос властный, ситуацией владеет полностью". На таких проводницах, похоже, вся дорога и держится. При всеобщем разливе лидер и не может быть другим. Она - лидер и партнер одновременно. Где надо - покровитель, где надо - прокурор. И везде своя - и в вагоне, и в своей "системе": понимает, что билетов продано вдвое больше, чем мест, но "видно, и сама в доле". Тут и солдатики-отпускники, которым "ехать восемь часов, а НАДО ЖЕ (выделено мною - Б.Л.) успеть захорошеть, и проспаться и опять захорошеть". И соседям, разумеется, надо тоже захорошеть: "А папаша с сынком уже приняли, папаша ботиночки снял, вспотел ногами, и хорошо им". Рядом с ними женатая пара: "Зайка, ты че будешь? Я всего взяла, хоть славянской, хоть хейнекен. И водочка, и водочка...".

Пьяные поезда всегда ходили по России, но далеко не везде. Они были "привилегией" известных маршрутов - мурманских, дальневосточных. И преобладали в них те, кто ехал на заработки или возвращался с приисков, рудников, лесоразработок. Лагерей... Явно не в таком "привилегированном" составе автор путевых заметок путешествует из города Москвы в город Кашин, но некая социальная диффузия приблизила, сроднила, сделала похожими и неразличимыми столь разные прежде людские потоки: "Поезд пьян, как зюзя. Проводница, солдатики, спящие и бодрствующие пассажиры - все дышат свежими алкогольными парами... Еще не наблевано, и морды не биты, и все впереди..."

Пассажиры пьют, ссорятся. Мирятся, опять пьют. Прилюдный, общий, коммунальный вагон с его терпением, духотой, чадом и смрадом мало чем отличается от привычного жизненного уклада, частной атмосферы их семьи и дома. За весь долгий путь автор и, разумеется, читатель не расслышат ни одной здравой мысли своих попутчиков, отклика на события, которыми перенасыщена жизнь за тонкими стенами кашинского "экспресса", ничего о содержании и смысле своей работы. Нет и в помине тех неспешных бесед, которые всегда отличали российскую дорогу и нередко заполночь велись под перестук железнодорожных колес. Не только во времена Глеба Успенского и Максима Горького, но и сравнительно недавно. Эти дорожные разговоры, возможно, были предшественниками знаменитых московских и питерских "кухонь", эпоха которых тоже закончилась.

Каждая эпоха, среди прочего, характеризуется и своим "общим вагоном". Его постсоветскую картину довольно ярко запечатлела Людмила Улицкая. Эта картина, отразившая общий культурный упадок, конечно, грустная, печальная, безысходная. И хотя автор счастливо избегает прямой оценки увиденного, она, тем не менее, проступает и, по мере чтения заметок, делается все более очевидной. Иначе, чем любованием пороком, ее и не назовешь: "И солдатики подтягиваются, уже и присели на лавку, уже и пропустили, и повздорили, и матюгами друг в друга пульнули, но пока без особой злобы, с товарищеской даже нежностью...

Время от времени по проходу пробирается здоровенный мужик - рюкзака не видели? И с каждым проходом он все пьянее, рюкзак все недостижимее, а реплики все смешнее...

Почтительный сын ведет папаню в туалет. Папаня ботиночки забыл надеть. Сынку указывают: обуй его, там мокро! Сынок усаживает папаню НАМ на колени, разводит руками: "Уж вы не обессудьте!.." Уж мы не обессудим...

Муж продавщицы все требует у жены какой-то "содовой": "Что за поезд! Я так не езжу! Пусть меня встретят. Где мой сотовый?" - оказывается не "содовой", а "сотовый"! Сотовый телефон ему подайте! И немедленно!

А баба утешает своего дурака:

- Ты, зайка, телефон-то на столе забыл!

Тут у нас просто глаза раскрываются: да какой же он телефонист, он же телеграфист! Бессмертный чеховский телеграфист, но зарвавшийся, завравшийся. Сотовый телефон ему! Птицу-тройку! Вертолет! При упоминании хрестоматийной "Птицы-тройки" обязательно поинтересуешься, куда она несется и зачем. По каким делам спешат, чтобы потом расстаться, все эти люди, волею обстоятельств ставшие временными обитателями общего вагона.

Героиня очерка со своими мужчинами вышла в Кашине, долго в морозную ночь они ждали автобуса, а потом еще километров шесть шли пешком по белой целине. Зимой, по заснеженному лесу, разве что призрак доберется до цели. После такой переправы и дорожных мытарств путешественники наконец встречают Новый год в компании... своих попутчиков! Чудеса, да и только! Общему вагону нет дела до машиниста, ему все равно, куда лететь, до какой станции мчаться. Благо у живущего в пустующей кашинской деревне (не в той ли, где зажглась "первая лампочка Ильича") зимнего дачника не иссякает спирт в канистре - чем не повод для остановки, общего привала, настоящего праздника. И еще красота кругом: "Все вдруг вспыхнуло, за нашими спинами загорелись желтым свечным пламенем сосны. Это взошло солнце. Просто дух перехватило. Всё засверкало праздничным светом, заискрилось. И началась такая красота, какая бывает в детстве или во сне".

Стакан с водкой и пьяная лексика еще не превратились в икону, однако снисходительно-умилительное отношение к ним стало уже нормой. Такой языковой сдвиг, общепринятый псевдонародный тон, наблюдаемый на всех этажах "Общего вагона", как некий знак времени, совсем не случаен в постсоветской России. В новой шкале ценностей, партийность, в качестве официальной добродетели, сменилась теперь народностью. А что есть более народное, чем водка. Не отстают от моды и российские писатели: описание питья водки превращается едва ли в народную традицию, национальный обычай, а с ними не бороться надо - на них положено опираться.

В начале прошлого века, особенно в предреволюционные годы, немало талантливых литераторов в прежней России упивались царящим в обществе разладом. Тогда появление босяка на страницах популярных книг и массовых изданий вызывало в обществе, неумолимо идущем к своему крушению, не беспокойство и тревогу, а умиленное сочувствие и симпатию. В начале нового века пугающе схожая ситуация - упивание пороком - повторяется, и порой не менее талантливо. В романе Горького рабочие ходили по треугольнику: фабрика, трактир, хижина. Сейчас большинство фабрик закрыто. Хижины многих россиян ничем не отличаются от трактира. У Людмилы Улицкой их соединил вместе "Общий вагон". Поэтому и формулу извечного треугольника она формулирует более современно: "водка, селедка, хлеб!"

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(291) 14 марта 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]