Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(291) 14 марта 2002 г.

Михаил ХАЙКИН (Массачусетс)

ПУРЕЦ

ИСТОРИИ ГОНЧАРНОЙ УЛИЦЫ

Настоящее его имя было Прохор. Прохором назвали его пожарные, у которых он когда-то жил. Но на Гончарной улице ему дали имя Пурец. Пурец на идиш - важная персона, барин, барчук. Нет, он не был барчуком. Совсем наоборот. Просто "Пурец" ласкало слух жителей Гончарной куда больше, чем "Прохор". К тому же "Пурец" - имя со смыслом. "Подумаешь, какой Пурец!", - говорили о человеке, который уж слишком был о себе высокого мнения.

Пурец был серый козёл с черной полосой от морды до хвоста. Он смотрел на всех сквозь узкие зрачки своих жёлтых глаз с презрением и тупым упрямством, как настоящий пурец на местечковых евреев. Пурец был мирным козлом, пока его не обижали. Когда же это случалось, шерсть у него на загривке становилась дыбом, и он не раздумывая бросался на обидчика. Ну а пахло от него... Пахло - не то слово. Этот запах невозможно было выдержать. Он даже вошёл в фольклор Гончарной улицы как некая абсолютная запредельная величина. "Я вам не советую. Это воняет, как от Пуреца", - говорили о сомнительном деле. "Бросьте нервничать, это Пурицем не воняет", - успокаивали собеседника. Вот каким авторитетом был на Гончарной козёл Пурец. Через много лет в гостинице сибирского городка я услышал: "Нет, я это делать не буду. От этого воняет, как от Пуреца". Вы можете себе представить, где Витебск и Гончарная улица, а где гостиница и сибирский городок?!

Пурец поселился на Гончарной после того, как конюшню, где он жил с пожарными лошадьми, закрыли, - на смену гужевому транспорту пришли автомобили. Он жил то в одном дворе, то в другом, и нигде его не прогоняли. На Гончарной многие держали коз, и Пурец добросовестно выполнял свои козлиные обязанности. А ранней весной появлялись маленькие козлята и козочки. "Ин а клейнинке вигеле лигт а вайшинке цигеле..." (в маленькой колыбельке лежит беленькая козочка), - пелось в детской песенке.

Каждая хозяйка желала задобрить Пуреца и щедро угощала его. Это привело к тому, что он стал ходить по дворам за угощением и вёл себя довольно нахально. Бывало, сидят евреи во дворе, пьют чай с сушками и наколотым маленькими кусочками сахаром. Это называлось "пить чай вприкуску". Ну а те, кто мог себе позволить, клали сахар в стакан. Это считалось нит кин споревдык (не экономно). И вот они сидят и пьют чай, как вдруг видят, что рядом с ними появилась бородатая морда Пуреца. Он уставился на них своими желтыми глазищами и ждет. Избавиться от этого "гостя" можно было только одним способом - бросить ему что-нибудь со стола. Но не дай Б-г обойтись с ним грубо. Расплата следовала немедленно.

Однажды к Фиме Гробштейну приехал из Минска его двоюродный брат, Александр Сафронов. Вообще-то он Шика Сафрон. Но Шика - это почти что Шура, Шура - это Саша, а Саша - это уже Александр. Ну, а Сафрон или Сафронов - разница небольшая. Послушать гостя из столицы пришло несколько человек. Они сидят на открытом воздухе за столом и разговаривают "за политику". А о чём ещё могут говорить евреи за стаканом чая? Шика сидит с важным видом и играет тростью, с которой он не расстаётся, наверно, и в постели. Он наслаждается вниманием, с которым его слушают. На самом интересном месте, когда Шика перешёл на международное положение, он вдруг потянул носом воздух. "Что это так завоняло ужасно? - говорит Шика - Что, у вас золотари уже и днём стали работать?" (Золотарями называли людей, которые по ночам на телегах в бочках вывозили нечистоты.) Он оборачивается и видит Пуреца, который ждёт угощения. "Гей авэк, кейтыкер штинкер!" (Убирайся прочь, грязная вонючка!) - кричит Шика, и неожиданно (никто даже не успел его предупредить) вскакивает и бьёт Пуреца тростью. Реакция на несдержанное поведение Шики не заставила себя ожидать: от лобового удара "наглец" был опрокинут на стол, слушатели разбежались, а когда Шике удалось приподняться, он получил ещё один удар рогами и растянулся уже на земле.

Теперь послушайте дальше. Этот козёл любил папиросы. Они были его любимым лакомством. Наверное, пожарные, потехи ради, приучили его жевать папиросы. Не брезговал Пурец и окурками от папирос. За этими окурками он ходил в Пионерский сквер. Это, собственно говоря, не сквер был, а небольшая площадка с вытоптанной травой и поломанными скамейками. Сквер был излюбленным местом для любителей выпить. Мы, мальчишки, тоже собирали здесь окурки - "бычки". Отрывали у "бычка" часть бумажной гильзы, раскуривали его и имели, как теперь говорят, "кайф". Но часто случалось так, что когда мы приходили в сквер, Пурец был уже там и дожёвывал последний окурок. И ничего нельзя было поделать. Мы ещё спали, а Пурец был уже в сквере.

Но однажды, когда мы сидели на штабеле досок во дворе Залмана Каца (он был столяр, и у него всегда был запас досок) и думали, как бы отучить козла ходить в сквер, сын Залмана, Ёська, вдруг сказал: "Условный рефлекс!" Что такое условный рефлекс, никто из нас не знал. А Ёська знал. Его брат учился на доктора. И Ёська стал объяснять нам, что нужно сделать, чтобы отбить у Пуреца охоту жевать окурки.

Я вам честно скажу, я в этой затее не участвовал. Меня как раз бабушка послала в бакалею за мукой. Она затеяла испечь к вечеру штрудель. Очень вкусные штрудели пекла моя бабушка Либе Хана. Мне, конечно, не хотелось идти, но с ней спорить - себе дороже, вот я и пошёл. А что сделали эти "умники"? Они раздобыли пару-тройку папирос "Спорт", были тогда такие папиросы, их ещё называли "Гвозки", и выдули из этих папирос табак. Но послушайте, что они сделали дальше - это всё Ёська, а клуге коп (умная голова). Они выдули из папирос табак, смешали его с перцем, затолкали всё это назад в папиросы и пошли угощать Пуреца. Ну а дальше что? Возвращаюсь я из магазина с пакетом муки, которую несу в корзинке, и только я поравнялся с Ёськиным домом, как вижу, скачет по улице Пурец, мотает головой, фыркает, изо рта пена летит. Эти умники таки угостили его "условным рефлексом", а сами разбежались. Я смотрю и вижу, что Пурец мчится прямо на меня. Я его корзинкой по морде, сам за калитку, к Ёське во двор. Но Пурец корзинку отбросил рогами. Мне надо было в дом забежать, а я забрался на доски, которые лежали у задней стены сарайчика Рудермана. И козёл туда же - за мной. Я его корзинкой хлещу, мука из корзинки на него и на меня сыплется, а он вперёд лезет. А тут ещё корзинка моя у него на рогах повисла, зацепилась, и в руках у меня ничего не осталось. Загнал меня Пурец на крышу сарайчика, и сам туда заскочил. Теперь мне осталось или прыгать, или - козлу на рога. Я решил прыгать. Подбежал к краю крыши и замер. Вижу, внизу - строение из веток, на которые была набросана трава, листья, ботва от картофеля. Вы догадались? Это же всё происходило в праздник Сукес, когда евреи строят шалаши, где они молятся, едят и вспоминают своих предков, которые, выйдя из Египта и странствуя по Синаю, жили в таких же шалашах. Но мог ли я знать, что именно с этого края своего сарайчика Соломон построит шалаш? И что именно в этот момент вся его семья сидит за столом и, после молитвы, готовится приступить к праздничной трапезе?

Мог ли я всё это знать или предвидеть, спасаясь от козла? Я задержался, может быть, на секундочку, когда увидел этот шалаш, но этой секундочки хватило, чтобы Пурец так хватил меня рогами, что я полетел куда-то в сторону и упал в огород, на грядки. Но и Пурец тоже не удержался на краю и сходу прыгнул на крышу шалаша! А разве это крыша была? Так, одно название.

Конечно, можно понять огорчение Соломона и его жены Златки, когда на их стол свалился козёл. Так мало того, что он опрокинул его со всем, что на нём стояло, так он ещё с перепугу стал метаться по шалашу и превратил его в кучу жердей и веток. А когда Соломон выбрался из-под них и увидел меня, а я только-только пришел в себя и поднимался с грядок, ему не надо было ничего объяснять.

Что вам сказать? Такого скандала Гончарная не видела давно. Соломон кричал, что я специально затащил козла на крышу, чтобы спихнуть его им на головы. Учитывая мою репутацию, все так и подумали, даже моя бабушка. А я стоял, опустив голову, весь в земле и муке. Ну что я мог сказать в своё оправдание, и кто бы стал меня слушать? Но тут, неожиданно для меня, сказал своё слово хромой извозчик Шмуэль Блат, которого я дразнил за то, что он не позволял мне цепляться сзади за его коляску. Он вообще говорил мало, но если начинал говорить, то все умолкали. И он сказал: "Послушайте сюда". И все стали его слушать.

- Конечно, Либе Ханин внук, да продлит Б-г её годы, Мойша, - не гоголь-моголь. Все мы это хорошо знаем. Но это не его работа. А кто считает, что это сделал именно он, - и он кивнул в сторону Соломона, - то пусть этот считальщик попробует затащить Пуреца на крышу сарая, даже хотя бы вдвоём с кем-нибудь ещё, я уже не говорю за то, чтобы спихнуть его вниз, а я буду посмотреть, что из этого получится.

И тут что-то произошло. Вдруг кто-то сказал, что видел, как я убегал от козла. А кто-то другой вставил, что Пурец вообще ведет себя неприлично. И ещё кто-то добавил, что козёл, не дай Б-г, мог забодать бедного мальчика. Короче, разговор целиком переключился на Пуреца.

- Но как Мойша оказался на моих грядках? - не сдавался Соломон. И тут уже выступила моя бабушка.

- Как он оказался, как он оказался... Что это вы, реб Соломон, так цепляетесь за свои грядки? Можно подумать, что у вас там на них брулианты растут. Посмотрела бы я на вас, где бы вы оказались, если бы этот малхамовес (нечистая сила) погнался за вами.

- Да вот и он, лёгок на помине! - крикнул кто-то. И все обернулись. По Гончарной медленно брел Пурец с бабушкиной сумкой, висевшей у него на рогах. Он мотал головой, пытаясь её сбросить, и остатки муки, которую я купил для штруделя, сыпались на него.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(291) 14 марта 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]