Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(291) 14 марта 2002 г.

Любовь КУЗНЕЦОВА (Мэриленд)

В "Вестнике" #21 за 2001 год были опубликованы два рассказа Любови Кузнецовой о надписях, сделанных авторами на своих книгах, подаренных ей и её мужу, драматургу Андрею Кузнецову. В этом номере - два новых рассказа из той же серии.

"...БУДУЩИЕ СОСЕДИ ПО 2-ОЙ РАПОПОРТОВСКОЙ..."

Андрей Кленов

Имя талантливого поэта Андрея Кленова было хорошо известно любителям поэзии в послевоенные годы.

Желтый берег, плоты,
Рыжих сосен семья -
Узнаю - это ты,
Детство, юность моя.
Линь пройдет, а за ним
По воде кружева...
Сколько лет, сколько зим!
Ты со мной, ты жива!
В струнах тонет рука!
Струи выпили грусть.
Это Веседь-река
Белорусь, Белорусь!..

- так писал Кленов о своей родине - Белоруссии, "крае скромном и тихом, крае неприхотливом".

У Кленова много стихов о войне. Он прошел всю войну от Старой Руси до Берлина, "сапогами намерив полсвета". Ушел на фронт мальчишкой, а вернулся "землей пропахший и обожженный свинцом". Начал рядовым, закончил старшим лейтенантом. Пока он воевал под Минском, в Тростенце была уничтожена его семья, погибли отец и мать. О родителях, о матери он вспоминал постоянно.

Пожар в окне все шире,
Как рассвет,
На гулких плитах
Цокают копыта...
Мне хочется домой, а дома нет,
Мне хочется к тебе, а ты убита...

- это из стихотворения "Берлин горит". Страшная картина смерти родителей преследовала его повсюду:

Они не отзовутся - не зови:
до самой ночи шевелилась яма,
и бедное, в испарине, в крови,
всех дольше умирало слово - мама.

Постоянная тема поэта - гибель 6 миллионов евреев во 2-ой мировой войне. Вот стихи о Треблинке из поэмы "Еврейский реквием".

Бор без сосен,
бор без весен, -
здесь земля
росы не просит.

Ни подснежника,
ни почки, -
в ямах доченьки,
сыночки...

За руки
отцы и дети
уходили
в ямы эти...

Солнце
плавилось и слепло
от развеянного
пепла.

Здесь метели
поседели,
елочки
окаменели...

В начале 1957 г. у Кленова вышел сборник стихов "Неназванная книга". Он подарил ее нам с мужем, а также, шутки ради, нашему пятилетнему сыну, надписав: "Сергею, Любе и Андрею Кузнецовым - будущим соседям по 2-ой Рапопортовской с дружбой. А.Кленов. 25/III-57г."

В том же 57-ом году мы стали соседями, поселились в доме ЖСК "Московский писатель" у метро "Аэропорт" (о нашем кооперативе я уже рассказывала в одном из предыдущих очерков).

Нынче адрес нашего дома - улица Черняховского, 4. А тогда, в конце пятидесятых, он значился под номером 7/15 по 2-ой Аэропортовской улице. Откуда же взялась Рапопортовская?

Все очень просто. В доме, в большинстве своем, поселились писатели, не занимавшие официальных постов, хотя и хорошо известные читателям. Они не надеялись получить бесплатную жилплощадь, так что приходилось раскошеливаться на кооперативную квартиру.

Мы избежим здесь рассуждений о месте евреев в советской литературе. Скажем лишь, что среди членов кооператива евреев было достаточно, думаю, не меньше половины. Одних только Гинзбургов в доме проживало трое: Лев Гинзбург, Александр Галич и Лазарь Лагин (автор "Старина Хотаббыча"). Как легко заметить, многие литераторы печатались под псевдонимом (попробуй издай книгу под вызывающе еврейской фамилией!) Но сами-то писатели хорошо знали имена своих будущих соседей. Вот кто-то из остряков и поспешил переименовать улицу Аэропортовскую (где вы здесь нашли летчиков) в Рапопортовскую.

Но вернемся к Андрею Кленову. Вскоре после переезда произошла с ним пренеприятная история. Кленов въехал в наш дом холостяком, спустя несколько лет вздумал жениться. Как старый холостяк невесту выбрал молодую и фигуристую, из кордебалета Театра оперетты. Узы брака, по настоянию тестя, заключали в синагоге. Однако соблюдение национальных традиций не привело к прочности семьи: сразу после свадьбы молодые начали ссориться, а вскоре последовал развод.

Слух о "подвигах" Кленова дошел до высоких партийно-писательских организаций. Вышестоящих, конечно, не волновал сам факт развода: мало ли разводов, да и чего похлеще, случалось среди "глашатаев партии". Руководство вывела из себя, просто взбесила синагога. Советский поэт, призванный воспитывать молодежь в коммунистическом духе, - и вдруг такое! Православную церковь могли бы еще стерпеть, но синагогу! Было заведено разгромное "дело". Кленова исключили из Союза Писателей. Правда, спустя некоторое время восстановили.

Такое вот происшествие. Смешное и грустное. В доме поговаривали, что эта история явилась последней каплей, укрепившей Кленова в решении эмигрировать. Но это неправда. Никакой "последней капли" Кленову не требовалось. Решение покинуть страну возникло у него давно и было твердым. В Москве у известного поэта имелось все: квартира, машина, выходили книги. Но Андрей с юности ненавидел "советскую действительность": атмосферу страха, несвободу, лицемерие, невозможность писать то, что думаешь и чувствуешь. По характеру осмотрительный и осторожный, Кленов не был диссидентом, но стихи его (те, что по большей части держались в памяти), были по-настоящему диссидентскими. В них не найти ни грамма осторожности, никакой оглядки. В них он смел, честен и бескомпромиссен.

В то время получить разрешение на эмиграцию (и то - только в Израиль) было ой как нелегко. Получали его единицы. Много было отказников. Несмотря на трудности, Кленов настойчиво добивался своего. К концу 1972 г. дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки. В те дни каждое утро из ворот дома на Рапопортовской выезжал мышиного цвета жигуленок. Весь день он колесил по заснеженной Москве - сперва в ОВИР на Кировской, потом в Союз писателей на улице Герцена, затем - в нотариальную контору, в райотдел милиции... У водителя был сосредоточенный и вместе с тем какой-то отрешенный взгляд. Нет, он не нарушал правил уличного движения, - но мысли его были далеко, а губы неслышно шевелились. Разъезжая по предвыездным делам, Кленов сочинял стихи:

Прощай, бесправная Россия!
Я покидаю мой порог,
Мою неволю, мой острог,
Мой унизительный оброк...

Жигуленок сворачивал с улицы Герцена на Садовое кольцо и выезжал на площадь Маяковского. Поэт продолжал прощание с Россией:

Прощайте, хищники и гады,
доносчики и казнокрады,
труда ударные бригады,
прописки, пропуски, ограды,
заградпосты, погранотряды,
парторганы, партаппараты,
партроботы и просто каты...
слова-ужи и акробаты,
литературные кастраты,
и мириады синих мух,
глушилки, режущие слух,
на Красной площади парады,
антисемитские тирады
и беспросветно спертый дух!..

Стихи эти Кленов не записывал. Боялся: обнаружат - и тогда не видать ему свободы, ехать придется не на Ближний Восток, а куда-нибудь по направлению к Дальнему.

После бесконечных мытарств разрешение на выезд было, наконец, получено. В феврале 1973 г. Андрей Кленов, вернув себе свое подлинное имя Аарон Купершток, вылетел из Москвы. Сойдя с самолета в аэропорту Бен Гурион, он не устремился, как другие пассажиры, к таможенному контролю, а примостился на краю какой-то скамейки, достал заранее заготовленную бумагу и записал "Прощание с Россией". Записав, почувствовал огромное облегчение. Голова была свободна для новых стихов и новых впечатлений, и он легкой, раскованной походкой направился к таможенникам...

Кленов был одним из первых жильцов нашего дома, эмигрировавших из страны. Первым же, "отчалившим" на Запад, можно считать, пожалуй, Валерия Тарсиса. Роман его, запрещенный к публикации в Союзе, издали в Италии.

Мне не довелось близко знать Валерия Яковлевича. Но я хорошо помню его, соседа по подъезду. Немолодой, обрюзгший, в стареньком демисезонном пальтишке, с неизменной авоськой, а в той авоське почему-то всегда капуста - он совсем не походил на сенсацию, на писателя, издающегося за рубежом. Тем не менее, те, кому положено было знать, знали - издавался. Последовали суровые меры наказания: разгромные статьи, исключение из СП, запрет печататься, угрозы, и Тарсис вынужден был эмигрировать. "Хорошо еще, что отпустили, - говорили на наших кухнях, - а вполне могли бы и того, как Синявского с Даниэлем".

Тарсис был греком, но уехал он не в Грецию, а в Швейцарию. Уехал один. С этим никак не мог смириться муж его дочери Наташи, жгучий брюнет с огромным носом и горящими глазами, веселый и жутко энергичный Миша Айзенштат. Работал он главным инженером на одном из московских заводов. Там же был и секретарем парторганизации. Как только тесть его "отчалил" за рубеж, преданность идеям партии с Миши как ветром сдуло. Он мгновенно сложил с себя обязанности партсекретаря, вышел из рядов КПСС и с куда большим рвением, чем при проведении в жизнь решений партии и правительства, стал добиваться воссоединения семьи. Вскоре ему удалось вместе с женой и двумя маленькими дочками выехать к тестю в Швейцарию. Тарсис в эмиграции скончался. Айзенштаты же и по сей день живут в Альпийской республике, и Миша, по слухам, очень даже преуспевает...

Вслед за Тарсисом покинули страну и другие: Андрей Кленов, Поляковы, Виктор Урин, Червинские. В середине семидесятых уехал выдающийся бард, несравненный Александр Галич (пусть читатель простит мне мою восторженность - я очень люблю Галича). Он уехал, а голос его продолжал звучать почти в каждой квартире... Позже эмигрировали Владимир Войнович, Эрик Эдель, композитор Александр Журбин - всех не упомнишь. Недаром жильцы называли наш дом "Кооператив Исход".

В те годы уезжали навсегда, дотла сжигая мосты. Не надеясь когда-нибудь свидеться. Прощались дома, за закрытыми дверями. Тех, кто выходил прощаться на крыльцо, по пальцам можно было перечесть (кто осудит за это поколение, пережившее Гулаг?) Выходили немногие, но во всем доме занавески на окнах неслышно колыхались...

Однако началась перестройка - и свиделись! Эмигранты стали частенько приезжать в Москву, а приехав, не упускали возможности заглянуть в свой старый дом, постучаться к бывшим соседям. Заглядывают и сейчас. А если кто не выбрался в Москву сам, от тех приходят весточки, и обо всех бывших жильцах - об одних больше, о других меньше - в доме хоть что-то да известно. Только Кленов ни разу не приехал, не позвонил, знать о себе не дал, как в воду канул...

Год назад, перед отъездом из Москвы, я обзвонила всех наших общих знакомых. Никто ничего не слыхал об Андрее, многие годы не встречал в печати его стихов. Поэтому очерк мой о Кленове, направленный в журнал "Вестник", заканчивался грустно: "Поэт пропал без вести". Вскоре, однако, меня ждал сюрприз, да какой! Главный редактор "Вестника" Валерий Прайс позвонил мне и сказал, что еще не так давно читал стихи Кленова в "Новом русском слове".

Я начала поиски Кленова-Куперштока. Искала по двум направлениям - в редакции "Нового русского слова" и через Интернет. Переговорив с сотрудниками "НРС" и с несколькими Куперштоками-однофамильцами, я узнала, что Кленов жив, живет в Бруклине. И вот, наконец, у меня номер его телефона.

Звоню. Голос тот же. Совсем не изменился. Андрей меня узнает. Приветствует.

- За 26 лет жизни в Нью-Йорке мне никто из соседей по дому, да и вообще из Москвы, не звонил...

Кленов рассказал, что прожил в Израиле всего два года. Приехав погостить к родственникам в Нью-Йорк, с первой минуты влюбился в этот город, полюбил Америку. Работал недолгое время таксистом, потом - на радиостанции "Свобода", в белорусской редакции. Не переставал писать. В Америке у него вышло целых 10 книг - 6 стихотворных сборников и 4 книги прозы. Книги Андрея быстро раскупались, сохранился у него только "НЗ" - неприкосновенный запас. Поэт подарил мне две свои "американские" книги, конечно, из "НЗ".

Сейчас Кленов на пенсии, ему за 80. Но писать стихи продолжает. И продолжает живо интересоваться поэзией, литературой, живописью, всем, происходящим в мире. Расспрашивал меня о Москве, о доме, о соседях. Всех помнит.

Ну а под конец хочу возвратиться к тому, с чего начала - к авторской надписи. В моей библиотеке появился еще один томик с такой надписью. На присланной мне книге поэм "Откровение" Андрей написал: "Любе Кузнецовой дружески от бывшего соседа на Черняховского 4, кв. 66, откуда он едва ли не первый удрал на запад, сожалея, что не мог это сделать раньше. А.К. 13 ноября 2001 г. New York".

"...С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ ОТ АВТОРА..."

Известный ученый Евгений Леонидович Кринов явно считал, что на серьезных трудах и надпись должна быть серьезной. Свою книгу "Основы метеоритики" он, хоть и были мы старыми друзьями, надписал вполне официально: "Глубокоуважаемой Любови Иосифовне Кузнецовой с наилучшими пожеланиями от автора. 4.II.1964 г. Евг. Кринов".

Я не стала бы вспоминать о такой скучной надписи, если бы вместе с книгой Евгений Леонидович не вручил мне маленький кусок железа, поржавевший, искореженный, с рваными краями. Этот осколок лежит у меня на книжной полке, и когда мой взгляд падает на него, мне становится жутковато. Почему же жутковато? Что таит в себе искромсанный кусочек железа? На этот вопрос, чтоб заинтриговать читателя, отвечу в конце очерка. А сперва - о человеке, сделавшем такой необычный подарок. Об авторе краткой надписи - Евгении Кринове.

Кринов вырос в деревне на Тамбовщине. Со школьных лет интересовался метеоритами, вел наблюдения за падающими звездами. Поступив в Ленинградский университет, стал вечерами работать в Минералогическом музее у Леонида Алексеевича Кулика.

Было это в конце двадцатых годов. Имя Кулика гремело по всей стране: он возглавлял поиски знаменитого Тунгусского метеорита. В 1929 г. Кулик, больше всего ценивший в людях увлеченность и одержимость, предложил Жене Кринову стать своим заместителем по очередной экспедиции на Подкаменную Тунгуску.

Перед Криновым встал вопрос, который в последующие годы возникал не раз: учеба или метеорит? Он знал, что такие грандиозные падения, как Тунгусское, случаются раз в несколько сотен, а то и тысяч лет, и он принял предложение Кулика, выбрал метеорит...

В путь тронулись в марте, но лишь к середине апреля экспедиция достигал предполагаемого места падения метеорита, названного Куликом "страной мертвого леса". Кругом, насколько охватывал глаз, тайга была повалена, словно скошена. Столетние сосны-великаны с вывороченными корнями устилали землю. В поверженном лесу не видно было ни зверей, ни птиц, не было заметно никаких признаков жизни. Люди, пришедшие с Куликом, только одни и нарушали тишину мертвой тайги.

Целый год работала экспедиция. И коротким знойным летом, нещадно поедаемые гнусом, и студеной сибирской зимой Кулик и его товарищи обследовали поваленный лес, день за днем раскапывали испещрявшие тайгу ямы - искали осколки метеорита. Осколков не было...

Читателям известно, конечно, что Тунгусский метеорит не найден и по сей день, а тайна его так окончательно и не разгадана. Большинство ученых склоняется сейчас к гипотезе, что 30 июня 1908 г. наша планета встретила на своем пути не метеорит, а комету, которая взорвалась, не долетев до Земли.

...Той зимою Кринов отморозил себе ноги. В маленькой больнице в поселке Кежма ему отняли обмороженные пальцы правой ноги.

Вернувшись в Ленинград и немного оправившись после операции, Кринов стал ближайшим сподвижником Кулика. Дальние поездки на места падений, долгие, почти детективные поиски небесных камней, встречи с очевидцами, лабораторные исследования найденных метеоритов - всю эту работу Кринов делил теперь со своим учителем.

В 1941 г. 60-летний Кулик добровольцем ушел в ополчение. Кринова из-за искалеченной ноги в армию не взяли. Ему поручено было эвакуировать метеоритную коллекцию Академии Наук. Молодой ученый благополучно доставил громоздкие ящики в Казань, а когда немцев отогнали от столицы, привез их обратно. Между тем, с войны Леонид Алексеевич Кулик не вернулся: был ранен, попал в плен и погиб. Кринов сменил известного исследователя на посту ученого секретаря Комитета по метеоритам АН СССР, а потом стал председателем Комитета.

Я познакомилась с Криновым в середине пятидесятых, когда собирали материал для очерка о Кулике. Среднего роста, худощавый, подвижный, Евгений Леонидович с первой же встречи поразил меня своей эрудицией. О любом небесном камне - советском и зарубежном, найденном в средние века или в наши дни - он, не заглядывая в справочники, мог рассказать буквально все: о его полете через атмосферу, об обстоятельствах падения и находки, физическом строении и химическом составе, о результатах его исследований. Каждый метеоритный кратер на Земле был ему хорошо знаком, будто он своими руками простукивал его стенки и раскапывал дно. Встреча с Криновым предопределила мою дальнейшую работу: я написала 7 научно-популярных книг о метеоритах, метеоритике и ученых-метеоритоведах.

Евгений Леонидович по характеру был человеком целеустремленным, никогда не менял своих пристрастий и убеждений. Но оглядывая ретроспективно его жизнь, видишь, что она состояла из парадоксальных положений, порой взаимоисключающих ситуаций.

Кринов был председателем Комитета по метеоритам АН СССР, по сути - директором академического института. А ведь в рядах КПСС он не состоял - противоречие по тем временам неслыханное...

Евгений Леонидович много и подолгу путешествовал. Он объездил всю огромную страну. Искал метеориты и на Дальнем Востоке, и в Сибири, и на Украине, и в тайге, и в пустынях. А вот за границей не бывал: считался, как тогда говорили, "невыездным". Однажды КГБ все же смилостивился и дал добро. Кринову вручили длиннющую анкету, но он споткнулся на одном из первых же пунктов: девичьей фамилии матери. Евгений Леонидович плюнул и забросил анкету подальше...

Имя Кринова получило всемирное признание. Статьи его публиковались в ведущих зарубежных журналах, он издал несколько книг и монографий. Американские астрономы, открыв новую малую планету - астероид ╧2887, назвали ее "Кринов". В 1971 г. Кринов стал лауреатом медали Леонарда - самой почетной награды в метеоритике, учрежденной Американским метеоритным обществом и присуждаемой только одному ученому в год.

А ведь Кринову так и не удалось закончить университет. Неожиданное появление гостей из космоса, научная работа, руководство Комитетом - все это не оставляло времени на получение диплома. Да и диссертаций он не защищал. Степень доктора геолого-минералогических наук была присвоена ему "honoris causa", то есть в знак признания выдающихся научных заслуг.

Противоречия осложняли жизнь ученого. Но несмотря ни на что, Кринов был счастливым человеком - он занимался любимым делом, добился всего, к чему стремился. Не зря, видно, связал он свою судьбу с небом. А к 40-летию ученого небо само преподнесло ему подарок!

Утром 12 февраля 1947 г. в Приморском крае, в покрытых тайгой острогах Сихотэ-Алинского хребта выпал метеорит, получивший название Сихотэ-Алинского. Точнее сказать, пролился метеорный дождь: небесное тело, влетевшее в земную атмосферу. Раскололось на части еще в воздухе. На Землю упал не один камень, а множество осколков-капель.

В то утро изумленные жители Приморского и Хабаровского краев видели стремительно несущийся по небу огненный шар с разноцветным хвостом. Шар озарил всю местность до горизонта, затмил солнце, слепил, резал глаза. Он пересек небосвод и скрылся за сопками. Спустя несколько секунд, раздались сильные удары, похожие на стрельбу из тяжелых орудий. Залпы слились в гул, который постепенно затих.

Вскоре в острогах хребта были обнаружены куски железного метеорита. Сразу скажу, падение это было одним из крупнейших в истории. Сихотэ-Алинский небесный странник - самый большой, посетивший Землю за последние двести лет, самый крупный железный метеорит, выпавший на глазах у людей. Этот пришелец из космоса еще по многим статьям самый, самый. И воздали Сихотэ-Алинскому камню по заслугам. Район, где пролился железный дождь, был объявлен памятником природы. На месте падения работали 13 экспедиций. Девять из них возглавлял Кринов, посвятивший этому метеориту значительную часть своей жизни.

В Москву было доставлено 27 тонн метеоритного вещества. А всего, по подсчетам ученых, выпало примерно 70 тонн. Изучение Сихотэ-Алинского падения пролило свет на многие важные научные проблемы. Одна из них - происхождение метеоритов. Сотрудники Комитета под руководством Кринова вычисляли орбиту, по которой небесный странник двигался в межпланетном пространстве. Установили его возраст, определили, какова была его "внешность" до встречи с Землей (многогранная форма, скалистая поверхность, серый цвет). Всеми своими чертами Сихотэ-Алинский камень очень напоминал малые планеты - астероиды. Становилось ясно, что астероиды и метеориты - близкие родственники. "Можно считать, - писал Кринов, - что метеориты - обломки астероидов, и эти обломки образуются от столкновения астероидов между собой".

Но откуда же взялись астероиды - эти летающие в космосе глыбы, гигантские по земным меркам, но карликовые по сравнению с 9 планетами Солнечной системы? Одна из гипотез говорит об исчезнувшей планете, орбита которой пролегала между Марсом и Юпитером. Когда-то, в незапамятные времена, планета эта распалась на куски, породив пояс астероидов.

Неведомой планете дали имя Фаэтон. Согласно древнегреческому мифу, сын Бога Солнца Гелиоса, Фаэтон, вопреки запрету отца, задумал промчаться на его колеснице по небесному своду, но не сдержал буйных огненных коней и разбился. Название планеты отразило ее печальную судьбу.

Таинственный Фаэтон увлек соображение писателей-фантастов. Им виделась цветущая планета, на которой был мягкий климат, обилие воды, чистый воздух. На Фаэтоне раньше, чем на Земле, возникла жизнь, появились мыслящие существа, высокого уровня достигли наука и техника. Фаэтонцы овладели атомной энергией, но обратили эту силу во зло...

Миллионы лет назад Вселенная стала свидетельницей страшной катастрофы. На Фаэтоне произошел гигантский взрыв, и полная жизни планета раскололась. От нее остались лишь безжизненные холодные обломки, которые до сих пор, как неприкаянные, странствуют по космическим просторам. Один из этих камней, встретив на своем пути нашу планету, влетел в ее атмосферу и упал на Землю в отрогах Сихотэ-Алинского хребта.

У Степана Щипачева есть стихотворение "Метеорит":

Метеорит, метеорит,
Откуда он родом - не говорит.
Лежит перед нами железисто гладкий
Неведомый гость из туманных галактик.
Осколок погибшей какой-то планеты.
Какой - мирозданье забыло приметы.
На черный кусок я гляжу молчаливо,
Неужто от взрыва, неужто от взрыва?..
Гляжу, и про многое метеорит
На темном своем языке говорит...

Когда на глаза мне случайно попадает подарок Кринова - осколок Сихотэ-Алинского метеорита, - я невольно повторяю слова поэта: "Неужто от взрыва?" И мне становится жутко. И мурашки пробегают по коже.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 6(291) 14 марта 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]