Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(290) 28 февраля 2002 г.

Михаил САДОВСКИЙ (Нью-Джерси)

БАТЮШКА

Михаил Садовский родился и всю жизнь прожил в Москве. Член Союза писателей и Союза театральных деятелей. Автор многих книг для детей, пьес, мюзиклов, оперных либретто, популярных песен, рассказов, эссе и четырёх поэтических сборников. В Америке около двух лет. Активно публикуется в русскоязычной периодике.

Храм стоял на высоком сухом угоре. Город надвигался стремительно с северной стороны. Дома подступили вплотную к старому облупленному строению да так и не смогли взять его в плен - церковь отгородилась с одной стороны дорогой, обсаженной вдоль (поди лет двести назад) ставшими теперь огромными кленами, с другой стороны новой улицей, оттяпавшей широкую полосу церковного двора. Сзади защищённые её неприступностью ветшали два невысоких длинных дома красного кирпича без окон и с проломанными крышами. Один служил прежде трапезной, в другом располагались кельи. От монастырской стены не осталось и следа - вся пошла на нужды кустившейся вокруг деревни, которую постепенно съел город. Разобрали стену на кирпичи, когда упразднили монастырь в 20-х годах. А Храм ещё сопротивлялся несколько лет, но когда не стало митрополита Тихона, и он превратился в стойло разора и безобразия: сделали в нем склад удобрений, потом, уже после войны, отдали его Академии наук, и поселилась тут какая-то лаборатория. Стены закрасили изнутри белым, икону над входом сбили, двери укрепили железными листами и повесили на них огромный амбарный замок. Ни вывески, ни шума - чем там внутри занимались, - неизвестно...

Покосившийся крест смотрел в даль между девятиэтажками в ту сторону, где виднелся такой же покосившийся крест храма имения Трубецких. А тот - на следующий обезображенный купол ближней церкви, и несли они от светлого места к светлому, на которых стояли, безмолвную эстафету печали и упадка.

Батюшка жил тут же рядом, в старой прадедовской избе, теперь отгороженной шеренгой пятиэтажек от бывшего места его духовного обитания и службы. Служил он уже давно в другом приходе, а не переезжал, потому что были на то веские причины: во-первых, ждал постоянного и любезного сердцу места много лет, а, как раз ныне, замещал временно своего коллегу. Во-вторых, никак не мог оторваться от этого намоленного за два с половиной века храма и мечтал, что переменятся времена, и власть вообще оборотится к церкви лицом. Бывают же чудеса по воле Господа, когда его молишь об этом денно и нощно. И что, положа руку на сердце, главное - не мог он оставить своего сада, где с каждым деревом у него были особые, им двоим лишь понятные отношения, где он лечил каждую ранку на стволе, прививал и ухаживал за каждой веткой и выпестовал таким образом за много лет диковинный сад, в котором водились яблоки начиная с середины июня и до середины ноября, если не ударяли особо сильные морозы. И тогда батюшка снимал каждый плод с ветки и заворачивал его в газету, а лишь потом вносил в дом на чердак или в подпол в зависимости от сорта и лёжкости. Сад был его гордостью и причиной бесконечного доверия к нему прихожан и соседей... ибо если он так умел любить дерево, то душа его и вправду была чиста и праведна, и была она открыта человеку для утешения и помощи.

Но в прошлом году заявились к нему официальные люди, договорились с ним о переезде, поскольку дом сильно мешал стройке. Он терпел до последнего и сдался, наконец. Так вот оно вышло.

Отец Савелий и не сопротивлялся - понимал, что это бесполезно, о деньгах в счёт компенсации и не спрашивал, но одно условие выставил непременное: сохранить сад вокруг пруда в его обширном дворе, а то и вовсе отказывался освобождать место - хоть бульдозером его раскатай... А пришлые и не удивились. Наоборот: "Ну, что Вы, Батюшка!", - с таким уважением, и показали старику некий план, на котором были обозначены и пруд, и деревья, просто поштучно, и написано, что войдёт это в территорию детского садика... Значит, ребятишки будут пользоваться плодами ещё много, много лет и впоминать о нём добрым словом. Что уж лучше было желать!.. "Детишки - это хорошо. Это хорошо..." - бормотал батюшка и, не обращая внимания на присутствующих, послал крестное знамение в сторону пруда и сада своей привычной большой крестьянской рукой.

Батюшка уходил из дома последним, когда уже всю его челядь увезли машины, и весь скарб, собранный за много лет, может быть, с виду и ветхий, но зато привычный их рукам и взглядам, а потому удобно необходимый. Он вышел на крыльцо с одним дверным наличником, в котором, как утверждал, жил сверчок, обошёл дом со всех сторон, крестя каждый угол и неразборчиво шепча молитву. Потом подтянул свободной рукой рясу, из-под которой выдались грубые сапоги, прошёл через калитку и накинул петлю на коренной столбик, просунув руку между штакетин, хотя это не имело никакого смысла, так как большая часть забора была уже повалена и разбита... а дальше он пошёл напрямик через осиротевшие соседние дворы, с порушенными сараями и заборами, ещё не застроенный, глинянно горбившийся пустырь, и овраг к дальней конечной остановке автобуса у железнодорожной станции, бывшей загородной ещё совсем недавно.

Он уже не видел, как стройбатовцы в линялой форме ломали его дом, а потом жгли деревянный лом в присутствии стоявшей на обочине красной машины с пожарными. Тощий сержант, командовавший солдатами, сплёвывал на сторону; "Не положено!" -отвечал подходившим к нему окрестным жителям, просившим разрешения взять доски, брёвна, рамы -это строительное добро стоило бешенных денег по их пенсиям, и достать его было невозможно, а у них у всех и участки садовые, и свои отдалённые деревенские домики в местах, откуда сами родом. "Не положено!" С чего бы, недоумевали люди, жгут же по чём зря, небо коптят, а так бы и им работы меньше, а уж на бутылку другую, кто бы поскупился. Да за объяснениями ходить далеко - не доберёшься.

Он не видел, как отказывались заниматься огнем толстенные брёвна раскатанного сруба... сопротивлялись... как пламя уговаривало их по-собачьи ловкими длинными языками... не видел, как в пыль рухнула труба, а потом и сама печь, державшая дом и выкормившая пять поколений... может, он и недомогал в те дни, потому что чувствовал сердцем дорогие потери...

Сад свели через две недели. То ли картинку не ту батюшке показали, то ли по воле какого начальства проект застройки поменяли,.. а только пригнали бульдозер и в туманном сером утре без жалости поломали стволы с облетевшими листьями, подавили редкую, не собранную мальчишками в пожухлой траве падалицу, потом накидали ветки и стволы в кузова самосвалов, а ямы, оставшиеся от вывернутых корней, тут же и выровняли. Так что, если кому рассказать, какой на этом месте ещё этим летом сад стоял, да какие яблоки должны были вызреть, никто бы не поверил... Свели сад. Враз. Как не было. Чисто. Зачем торопились - сказать трудно, потому что по снегу так ничего и не построили... стоял бы себе и стоял... да видать, не судьба.

Батюшка появился тут по весне, ранним мартом. Неблизкий путь ему теперь был - через весь город, с другого конца, где ютился он с матушкой в тесной двухкомнатной хрущёбе. Всю семью расселили, "спасибо советской власти".

Защемило, защемило у него в груди... новый приход был маленький, церковь плохонькая, пожухлая, и никакого праздника на службе в ней не получалось, как он ни старался... тащился он в свой новый приход на электричке, а когда выходил наружу, на платформу из вагона, ударял ему в нос не бурный загородный воздух, а тяжёлый едкий аромат химкомбината, от которого вокруг все деревья вымирали, особо, какие понежнее, с широкими листами, что хватают воздух, как рыбы на берегу, распахнув беспомощный рот.

А он, с детства привыкший к вольному деревенскому воздуху, который ничему и никому никогда не подчинялся - ни властям, ни указам, ни дверям... одному ветру, да и то временами... соскучился он по этому настою и поехал подышать - продышаться в родные места...

При виде случившегося глаза его сузились и почернели, будто в только что промытые голубые тазики плеснули туши... скулы выдались вперёд. Нечто вроде стона вырвалось сквозь стиснутые зубы, и он пошёл, пошёл по серому пупырчатому насту, крестя места, где ещё полгода назад крёстным знамением одарил все стволы, прощаясь с ними...

Он стоял в несменяемых сапогах с привычно поддёрнутой рясой, борода чутко шевелилась от неощущаемого ветерка... волосы упали на плечи. И в этом окружении выросших белых домов он казался чугунным монументом прошлого на берегу не оттаявшего, но уже явившего свой разор пруда... разбитая бетонная плита под углом уходила сквозь лед в глубину. По сторонам торчали стальные прутья арматуры, валялись драные лысые покрышки, проезженные насквозь, будто кричали этими дырами о нищете и заброшенности.

Батюшка окинул потухшим взглядом пруд, отвернулся и пошёл к храму... он остановился у стены невысокой колокольни, положил ладонь на её красный бок и опёрся на него. Он стоял долго-долго, и со стороны можно было подумать, что он давит на стену, чтобы опрокинуть её... Потом он обошёл апсиды, дверь в ризницу, приблизился ко входу и заглянул сквозь кованную решётку в стрельчатого окна внутрь... то, что удавалось выхватить глазу, было залито мёртвым белым "дневным" светом... изредка, когда внутри мимо окна проходили люди, окно становилось тёмным и потом вспыхивало вновь...

Отец и тут простоял с полчаса, никем нетревожимый.

Это мелькание теней, как шторки затвора фотоаппарата, открывали ему вырванные из времени и оставленные в нём навсегда картинки прожитой жизни.

Его первое ощущение церкви произошло в совершенно несознательном возрасте, когда он огласил её плачем по пустячному ребячьему поводу, а дед, перекрестя его, приложил палец поперёк своего рта и покачнул головой в сторону иконы на стене, и он, мальчишка, увидел слёзы на щеках богородицы и понял бессловесный укор деда и терпеливый пример святого...

И что за картина ни всплывала неожиданно перед его внутренним взором - всё происходило здесь, как и вся его жизнь, ограниченная не столько этим пространством, сколько этим духовным миром, для которого по сути не требовалось ничего иного... именины, крестины, отпевания, посты, Пасхи, Рождества, вёсны, зимы... он знал всех прихожан по именам, и его собственная жизнь настолько была переплетена с их судьбами, что это становилось единым, неделимым, пока властная и безжалостная рука не начала планомерно и безостановочно уничтожать всё, что им дорого, что они воспринимали как неотъемлемые составляющие мира: солнце, ветер, Рождество, крестины, Пасха... колокольный звон, запах свечей в надышанном Храме и монотонный голос молитвы... да разве и могла идти жизнь без этих больших, малых и вовсе незаметных частей бытия?!

Когда стало вовсе плохо в первый год войны, отец его собрал солдатский сидор и пешком отправился прямо к линии фронта. Там его встретили на удивление приветливо, выдали шинель, и ряса висела по низу неё широкой траурной каймой... ни один комиссар не заступил ему дорогу в его проповедях и предсмертных ритуалах, а когда армия отогнала немца, так и не пустив в город, вернулся в свой приход. Он был уже преклонного возраста, и, может быть, зачли ему военные заслуги и две медали... не тронули, как в тридцатые, так и в сороковые, а до сатанинского наступления на церковь нового коммунистического царька, лживого и болтливого, он не дожил... предчувствуя близкую кончину, он беспокоился, что не всё сказал людям, и однажды, вызвав сына, прошептал сиплым голосом: "Ты вот что... я полов никогда в НКВД не подтирал... не нарушил тайны... исповеди... и ты не играй с властью - всё равно обманет.... любая... на свете одна власть. - И он указал на небо. - А на земле всегда времена тяжёлые... лёгких не жди... "Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем". Так живи... и помни: "Доброе имя лучше дорогой масти, и день смерти - дня рождения".

Отец Савелий не заметил, как стемнело. Он всё не отходил от Храма. Окна в домах зажглись и бросили жёлтые излишки света на пруд, серый наст, ярче прочертили заледенелые тропинки и сыреющие стволы деревьев... где-то ещё лаяли собаки, но не так, брехливо, по-деревенски, а злобно и настырно. Потом стало совсем тихо... он огляделся... сел на ступеньку храма спиной к забитой листовым железом двери с огромным замком, стиснул голову с двух сторон ладонями и смотрел, и смотрел в ту сторону, где был его сад...его дом... его жизнь. Там теперь не было ничего - только пустота... и сзади была пустота... и впереди ничего не светилось... во всяком случае, он, боясь признаться себе, чувствовал, что ничего не изменится... не зря говорил отец словами Книги, а коли так, значит, Бог не услышал его... или отступился... непонятно за какие ж грехи... и чем же их искупить надо было...

Он бездумно поднялся и пошёл, влекомый каким-то странным хороводом, охватившим его, из цветущих срезанных на острый угол яблоневых веток, как срезают их для привоя... "не положено так, не положено, поздно уже..." - шептал он и шёл, шёл, повинуясь чьей-то воле, не ведая куда и зачем...

Матушка Наталья забила тревогу с вечера, когда он не вернулся. Сначала подняла знакомых, а на следующий день и милицию. Прихожане бросились помогать - любили отца Савелия везде, где он служил за его несуетность, рассудительность и доброжелательность...

Обнаружили его, однако, вездесущие мальчишки по старому его месту жительства, очень испугались и бросились в бойлерную к дяде Саше, у которого всегда отогревались посреди зимних игр и сушили свои варежки и валенки на горячих трубах... ну, а там уж побежала молва быстрее власти...

В том домишке, что стоял поодаль Храма, и в котором в прежние времена жили по кельям монахи, нашёл он себе, наконец, постоянное место... и думал, наверное, что ответ на все вопросы... теперь-то уж никто не узнает его последних мыслей и не услышит последнего шёпота...

Верёвка, перекинутая через железную, тавровую балку, стягивающую свод, была сильно натянута висящим телом, оно вращалось вокруг своей оси от сквозняка, пролетавшего через безглазое строение. Батюшка откинул назад голову и под углом взирал снизу вверх на небо, словно он искал там того, кому служил весь свой век, и кто в последнюю минуту оставил его... а ноги, ноги не касались земли, заваленной мусором... Он, наконец, поднялся над грешной землёй, над всеми её соблазнами и суетой, к чему стремился всю жизнь, парил, теперь уже не принадлежа ей, и вроде достигнув желанного, но ещё не принятый на небеса... и где его душа витала?.. и на какие мучения он невольно обрёк её, взяв на себя такой тяжкий, для верующего особенно, грех? - это всё тоже было известно только одному разуму во всей вселенной.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(290) 28 февраля 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]