Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(290) 28 февраля 2002 г.

Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

ТЕАТР ОДНОГО РЕЖИССЕРА

Марк Розовский

Слишком многое из того, чем приходится заниматься Марку Розовскому, лежит за пределами искусства. Например, сдача в аренду помещений, финансирование, строительные материалы, ремонт и так далее. Одновременно с этим он пишет сценарии и книги, ставит спектакли и сочиняет музыку к ним. Занимается общественными делами: был членом комитета по помилованию, пока этот комитет существовал. Я предполагала начать интервью с "Романа о девочках", который привез театр в Нью-Йорк этой зимой, но разговор повернул в другое русло, явив Розовского в неожиданном ракурсе - отца маленького мальчика. Намеченный план полетел. И само интервью - тоже. То, что состоялось в последующие два часа, можно назвать цепью монологов на волнующие режиссера темы, в полном соответствии с русской пословицей: "У кого что болит, тот о том и говорит". Розовский оказался совершенно неуправляемым собеседником... Видимо, он это числил за собой. Поэтому я решила делать материал в форме статьи. Естественно, многое из того, что меня интересовало, осталось за бортом.

Пятилетний Сеня, упакованный для выхода, увлеченно рассказывает отцу об телеужастиках и урагане "Сюзанна". Отец слушает очень внимательно. Попутно Сеня интересуется, можно ли сделать ураган на сцене. Отец объясняет, что есть специальные приборы-ветродуи, которые устанавливаются за кулисами. Если на сцене повесить на веревочке белье, то оно будет развеваться. - А может ли такой ветродуй сдуть людей? - допытывается дотошный Сеня. - Нет, не может, но люди должны пластически показать, будто их сдувает. В общем, идет профессиональный разговор. Сеня занимается вопросами режиссуры с утра до вечера. Начинается вроде бы с игры, но оказывается, что все это вполне серьезно. Как актер он уже занят в "Гамбринусе", в сцене погрома, и относится к своей роли с большой ответственностью. Если по какой-либо причине отец не берет его с собой на спектакль, Сеня очень расстраивается, а наутро спрашивает: "Ну, как вы там сегодня без меня?" Столь ранняя "профориентация" сына и тревожит и радует Розовского. Хотя о чем еще может говорить ребенок, у которого отец - режиссер, а мать - директор театра? Ребенок, который большую часть своей маленькой жизни проводит за кулисами? Может быть так, играя, Розовский готовит себе преемника? У него есть еще одно немаловажное обстоятельство гордиться сыном: ровно пять лет назад Сеня появился на свет в Нью-Йорке, в госпитале Бет-Израэл, на 3 месяца раньше срока. Он весил всего 608 граммов. Отец часами мог просиживать возле его "инкубатора", всем сердцем сопереживая героическим усилиям сына в борьбе за выживание. Но в то же время он смотрел на него глазами режиссера, который даже в такой драматической ситуации видит объект искусства: "Если бы в палате поставить видеокамеру, она бы фиксировала, как маленькое существо отчаянно борется за каждое мгновение своей жизни. Это был бы потрясающий фильм!" И в этом - весь Розовский.

Лет 13 назад Розовский впервые приехал из перестроечной России в Нью-Йорк и привез отрывки из "Истории лошади" и "Гамбринуса". Сашку-музыканта играл молодой цыган-виртуоз Сергей Эрденко, а голосистая Маша Иткина пела песню о семерых братьях, которые исчезали один за другим. Автор слов и музыки - Розовский.

Многие замечательные артисты вышли "из шинели Розовского" в большой мир искусства. Сергей Эрденко стал руководителем цыганского ансамбля "Лойко", Маша Иткина сохранила голос, но укоротила нос и поменяла конфессию. Сменились поколения. Пришли другие актеры. Но театр "У Никитских ворот" как был, так и остался театром одного режиссера. Другим он быть по определению не может.

Розовский на той памятной встрече вполне профессионально исполнял арию Лошади. Он вообще не упускает случая появиться на публике в качестве исполнителя. Сценарий и музыку к "Истории лошади" он написал по рассказу Толстого "Холстомер" для Малой сцены БДТ - после того, как власти закрыли его детище, студию МГУ "Наш дом". Тогда Георгий Александрович протянул ему, безработному, руку помощи. И он же за месяц до премьеры отнял у него спектакль, который обещал стать сенсацией, перенес его на Большую сцену, переделал кое-что по-своему и выпустил под своим именем. Дело прошлое, но обида саднит до сих пор.

Сполна насладившись свободой творчества в рыночных условиях, театр "У Никитских ворот" запросился назад под государственное крыло. Спустя несколько лет ему и целому ряду других театров был присвоен статус государственного. Но государственной субсидии хватает только на зарплату актерам. На все остальные расходы театр вынужден зарабатывать сам - как и чем придется. Много лет Розовский пробивал постановление о развитии театра "У Никитских ворот". Наконец, город выделил ему бывшее помещение кинотеатра повторного фильма. Сейчас там идет капитальный ремонт. Как известно, после землетрясения и урагана это самое большое бедствие. Все сроки выполнения постановления давно прошли, а воз и ныне там. Розовский сетует: "На что только ни тратятся в Москве бешеные деньги - на фейерверки, на какие-то бредовые проекты. Ну дайте, дайте нам целевые средства. Це-ле-вы-е! Вы помните такое слово? Это значит не вообще, а на что-то конкретное".

Дела обстоят примерно так: комитет по делам культуры просит у города некую сумму на ремонт театров. Ему, естественно, дают ровно половину требуемого. Эту сумму он должен разделить между 60-ю московскими театрами, чтоб никому не было обидно. Каждому перепадает какой-то мизер. Каждый тянет одеяло на себя. Тут главное - вовремя написать и отправить письма в соответствующие инстанции. Бюрократическая машина крутится медленно. Деньги дают к концу года, как в добрые советские времена, когда надо было срочно потратить неизрасходованные лимиты, чтоб не пропали. Вот так и живут. В "Театре у Никитских ворот" - 86 посадочных мест. Столько, сколько в приличном эмигрантском доме где-нибудь в Нью-Джерси или Лонг Айленде. Не разгуляешься. Впрочем, любой репертуарный драматический театр по определению убыточен, а тем более такой маленький. Летом 1991 года, когда путч задержал нас в Москве, и мы на две недели оказались "пленниками театра", Розовский принимал студентов из западных стран, с лихвой отрабатывая драгоценную валюту. Тогда еще существовал филиал "Лебедь" с хорошим залом, но на задворки театральная публика ехать не желала. Сейчас "Лебедь" в качестве театрального зала не функционирует, помещение сдают в аренду. "Театр у Никитских ворот" также сдает часть фойе под зубоврачебный кабинет. С миру по нитке. Когда-нибудь, наверное, ремонт кинотеатра повторного фильма закончится. Но когда? Улита едет, а годы-то идут. Мастеру скоро 65. А чиновникам что? Над ними не каплет.

"А что же меценаты, спонсоры?" - спросила я - и зря. Розовский взвился: "Какие такие спонсоры? Кто их видел? Кто это слово в Россию подкинул?" (Намек на то, что это модное словечко хоть и пришло из Америки, но в России означает совсем не то, что у нас тут. Главное различие, видимо, заключается в том, что пожертвования на нужды культуры в России не списываются с налогов). Значит, богатым людям нет никакого резона вкладывать деньги в культуру? Так-то оно так, но не всегда. Существует другая точка зрения. Цитирую интервью с главным редактором журнала поэзии "Арион" А. Алехиным ("НРС" 10-11 февраля): "Это вообще интересная тема, насчет современного меценатства: ведь всем известный меценат Рябушинский - сын того Рябушинского...да и Морозов - потомок "того" Морозова. Да и сейчас люди уже из первого поколения новых бизнесменов стали вкладывать деньги в искусство, культуру... Время другое... Владимир Русанов (московский бизнесмен. - Б.Е.) ознакомился с проектом и представьте, дал деньги под голую идею (журнала поэзии - Б.Е.), причем человеку, чьего имени практически никто не знал".

Таким образом, несмотря на отсутствие "закона о меценатстве", меценаты в России все же существуют. Беда в том. что они жертвуют деньги по собственному выбору, то есть, кому хотят. Одним везет, другим - нет. "Мы могли бы, - далее развивал свою мысль Розовский, - выжить в рыночных условиях, если бы в одном пакете с театральной реформой был бы предусмотрен роспуск бесчисленного количества государственных театров, живущих на дотации - этих паразитов на шее налогоплательщиков".

Стоп, стоп. стоп. Это кто же "паразиты"? Это роспуск каких же театров? Малого? МХАТа? Ермоловой? Театра на Малой Бронной? Маяковского? Гоголя? А, может быть, Большого? Все они - убыточные, все - государственные; самоокупаются - только антрепризы. Это значит забрать у одних и отдать другим? То есть, снова перераспределение? Это мы уже проходили. Но при чем тут рыночная экономика и закон о меценатстве? Впрочем, может быть я чего-то недопоняла. В качестве примера нелепости существующего ныне законодательства Розовский приводит случай из собственной практики. Он захотел сделать доброе дело - дать в ЦДЛ благотворительный спектакль в поддержку бедствующих российских драматургов. Из этой благородной затеи, однако, ничего не вышло, ибо выяснилось, что собранную и пожертвованную сумму спишут с бюджета. А если передать сбор в благотворительный фонд - вычтут 30-40 процентов комиссионных. Грабеж! Узаконенный государственный рэкет! В такое же положение, утверждал режиссер, попадает любой благотворитель, который захочет помочь его театру.

Далее Розовский коснулся болезненной темы поборов. В двух словах объясню суть. Артисты в спектакле "Песни нашего двора" обходят публику с шапкой, ведром, наконец, с корытом, Розовский подзадоривает их со сцены: "Везде богатые дают бедным, но только в нашей замечательной стране бедные дают нищим".

Эту же "шутку" он повторял в нищей Украине и в еще более нищей Грузии. И даже в Прибалтике. Он утверждает, что везде к этому относились с пониманием и давали деньги, но всякий раз он волновался: пройдет - не пройдет. Может быть, потому, что бывшим советским людям в большей мере свойственно сострадание? На гастролях театр повторил ту же игру. Я смотрела "Песни нашего двора" в ресторане "Распутин". Там в центре арена, актеры ходили по кругу и собирали деньги. По идее режиссера надо было показать ситуацию, в которой театр сейчас живет. А на практике - собрать деньжат кто сколько даст... Некоторые кидали в корыто купюры разного достоинства, но большинство чувствовало себя неловко. Этих людей можно понять: в конце концов, они уже поддержали театр тем, что купили достаточно дорогие билеты. Оттого, что Розовский придает этому ритуалу оттенок игры, сущность не меняется. Помню, как герой бессмертного фильма де Сика "Умберто Д." впервые протянул руку за подаянием и тут же повернул ее ладонью вниз. Просить - стыдно. С протянутой рукой стоят сейчас не только российские театры - стоит вся Россия. Но при этом пытается сохранить достоинство.

"Роман о девочках" был принят, в общем, хорошо. Зал "Милениум" был полон. Для Розовского это было очень важно, потому что спектакль старый, 1989 года. Многие его исполнители сменились, ветераны состарились. Незаконченная рукопись "Повести о девочках", черканная-перечерканная, попала в руки Розовского вскоре после смерти Высоцкого. Проза представлялась откровенно слабой, но в ней был поднят целый пласт жизни - послевоенный социум, хорошо знакомый Розовскому, дворовая юность которого совпала с юностью поэта. Высоцкий вырос на Большом Каретном, Розовский - на Петровке. Соседи по Москве, коллеги по профессии, соседи по эпохе. Розовский дописал повесть, основываясь на собственных воспоминаниях и ассоциациях. Ранние песни Высоцкого органически вошли в текст. Сюжет - любовь уголовника и проститутки - не новинка в мировой литературе, достаточно вспомнить Раскольникова и Сонечку Мармеладову. Из несовершенного первоисточника Розовский сделал драматургически законченную вещь. Не следует забывать, что спектакль создавался еще при советской власти. По тем годам он был смелым - чего стоит, например, образ папы-сталиниста, в прошлом начальника лагерной ВОХРы. Насколько этот спектакль вписывается в современную жизнь? Интересен ли он сегодняшнему эмигрантскому зрителю, отдаленному от описываемых событий не только временем, но и расстоянием? В какой-то мере тут эксплуатируется имя Высоцкого, тоже порядком поблекшее за последние годы, но все еще ностальгически привлекательное: спектакль приурочен к 60-летию поэта. Как памятник Высоцкому его воспринимает сам автор. Мне "Роман о девочках" понравился, прежде всего, благодаря двум замечательным исполнителям песен Высоцкого - Александру Вилкову и Игорю Старосельцеву. Тематически он показался мне логичным продолжением "Песен нашего двора" и "Песен нашей коммуналки". Три спектакля на одну тему за последние несколько лет - не слишком ли много послевоенной "чернухи"? Почему из всего богатого репертуара "Театра у Никитских ворот", наработанного за двадцать лет, Розовский решил привезти именно "Роман о девочках"? У режиссера был на это готовый ответ: "Потому что не мы выбираем, а нас выбирают. Эта модель работает, примерно, так: приезжает в Москву продюсер, смотрит несколько спектаклей из того, что предлагает ему театр, и выбирает один. В данном случае "Роман о девочках". Режиссер говорит: помилуйте, у нас есть вещи поинтереснее, мы выпускаем замечательный спектакль по Башевицу-Зингеру. Если хотите - из старого, апробированного - пожалуйста, возьмите "Вишневый сад" или хотя бы ту же "Историю лошади". Нет - непреклонным голосом отвечает продюсер - не нужны нам ваши лошади, мы приглашаем вас с этим спектаклем, а с другим спектаклем мы вас не приглашаем. Более определенно не скажешь. Этому диалогу предшествовал опрос общественного мнения, в результате чего "Девочки" оказались в Нью-Йорке, а "Лошади" остались в Москве на подножном корму. Очень жаль. Я лично подвергаю сильному сомнению этот плебисцит, но художественный руководитель и директор театра рисковать не хотят: им везти труппу в 23 человека, платить за билеты, гостиничные и суточные. А также за рекламу, распространение билетов, аренду залов, демонтаж и провоз металлических конструкций - само собой. Продюсеру, как водится, продюсерово. Ну, и театр ведь тоже должен что-то заработать. Вот тут и вертись. Разговор о том, что первично, а что вторично: невзыскательный ли вкус нашей эмиграции, которая, по выражению Розовского, "одичала", или культуртрегеры из метрополии, потакающие этому вкусу и способствующие этому одичанию, равнозначен спору, что было раньше - курица или яйцо.

А что, если набраться храбрости, бросить вызов общественному мнению и занудам-антрепренерам и повезти в эмиграцию действительно лучшее - то, что имеет непреходящую художественную ценность? Ту же бессмертную "Бедную Лизу", или "Историю лошади", или "Дядю Ваню" - репертуар у театра большой, спектакли идут десятилетиями, выбрать есть из чего. Риск? Безусловно. Но тем слаще будет победа.

Впрочем, давать советы легче, чем выполнять их.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(290) 28 февраля 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]