Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(290) 28 февраля 2002 г.

Александра ОРЛОВА, Мария ШНЕЕРСОН (Нью-Джерси)

ПОД ЛИЧИНОЙ БЕСПРИСТРАСТНОГО ИСТОРИКА
(А.И.Солженицын. "Двести лет вместе")

Александра Орлова - музыковед, автор документальных исследований - летописей жизни и творчества Глинки, Мусоргского, Римского-Корсакова, Чайковского (в соавторстве), а также многих публикаций, основанных на архивных материалах. Работы Орловой широко известны на Западе. Некоторые из них переведены на английский, итальянский и испанский языки. С 1979 года Орлова живет в США. Её статьи печатались в журналах "Континент", "Грани", в газетах "Новое русское слово", "Новый американец" и других. Последняя книга Орловой - "Чайковский без ретуши" (Нью-Йорк, 2001).

Мария Шнеерсон - кандидат филологических наук, одна из авторов учебника по русской литературе второй половины XIX века и других работ, публиковавшихся в СССР. С 1979 года живет в США. Её статьи печатались в "Гранях", "Континенте", "Новом журнале", а также в газетах "Новое русское слово", "Новый американец", "Русская мысль" и других периодических изданиях. Автор книги "Александр Солженицын" ("Посев", 1984) и ряда статей о нем, в том числе - оспаривавших версию об антисемитизме писателя. Последняя книга (в соавторстве) - "Вот твой вечный дом" (о Михаиле Булгакове, СПб, 2000).

Раскрыв книгу "Двести лет вместе", мы надеялись, что найдем в ней подтверждение нашей прежней уверенности: Солженицын не заслуживает упрека в антисемитизме.

Уверенность эту подкрепляло и предисловие к книге ("Вход в тему"). Солженицын заверял, что хотел "равновесно, обоесторонне" осветить взаимоотношения еврейского и русского народа. "Искренне стремлюсь понять обе стороны" - пишет он и верит, что его книга "сослужит взаимному согласию". Его же цель - "посильно разглядеть для будущего взаимодоступные и добрые пути русско-еврейских отношений" (7)1.

К великому сожалению, приходится признать, что мы глубоко обманулись.

Начнем с того, что книга, опубликованная в серии "Исследования новейшей русской истории", не является исследованием в строгом смысле слова2. Судя по источникам, на которые ссылается автор, работа его принадлежит к числу научно-популярных и компилятивных. Солженицын обычно опирается на материал, который лежит на поверхности, вроде энциклопедий, и не копает глубже.

Можно понять немолодого писателя, у которого не хватило ни сил, ни времени, чтобы рыться в архивах или изучать периодику прошлых лет. Но серьезный ученый не может обойтись без обращения к первоисточникам.

Впрочем, и научно-популярная литература имеет право на существование. Но при одном условии (как и научные исследования): выбор и освещение материала не должны подчиняться заранее сложившейся концепции. Отвечает ли книга Солженицына этому требованию?

Чем дальше мы ее читали, тем больше убеждались, что задача автора на самом деле не соответствует той, которая декларируется в предисловии.

При ближайшем рассмотрении нетрудно заметить, что Солженицын весьма вольно обращается с фактами и что "обоесторонний" взгляд на взаимоотношения еврейского и русского населения на самом деле - односторонний и пристрастный, враждебный по отношению к одной из сторон. О чем бы ни говорил писатель, он пытается доказать, что евреи виноваты чуть ли не во всех бедах русского народа, в то время как русское правительство всячески к ним благоволило. По существу книгу следовало бы назвать "Двести лет врозь".

Естественно возникает вопрос: всегда ли Солженицын так считал и лишь тщательно скрывал свое мнение, или его отношение к российским евреям изменилось под влиянием каких-то обстоятельств? Если же изменилось, то были ли для этого предпосылки в прошлом? Быть может, историософские воззрения писателя всегда были основаны на ксенофобии? Вопросы эти не так-то просты. Они требуют специального изучения. Поэтому в настоящей статье мы их не касаемся.

Следует сказать, что целью статьи является не беглый отзыв о книге в целом, а стремление на основе детального анализа нескольких вопросов помочь читателю составить представление об общей ее направленности и о подходе писателя к работе над источниками.

Остановимся лишь на том, как освещены в книге три темы:

  1. Судьба еврейских мальчиков-кантонистов.

  2. История еврейских погромов.

  3. Попытки правительства приобщить евреев к земледельческому труду.

Попутно будут затронуты и другие вопросы.

* * *

Третью главу "При Николае I" Солженицын начинает словами: этот царь "по отношению к евреям был весьма энергичен". Писатель отвергает мнение еврейских историков, будто по отношению к евреям "политика Николая I была исключительно жестокой и мрачной" (97). Говорится лишь о намерении царя "преобразовать обособленных евреев в российских подданных", для чего Николай прежде всего поспешил "уравнять евреев с русским населением в несении всех государственных повинностей" (98-99). И в первую очередь - рекрутской. При этом Николай "продолжил идею еврейского рекрутства в идею еврейских кантонистов" (101).

Помещение мальчиков-евреев в кантонистские школы, созданные при Петре I для солдатских сирот, а при Александре I предназначавшиеся и для солдатских детей из военных поселений, царь считал средством вырвать маленьких евреев из косной, замкнутой среды. Так появился соответствующий Указ 1827 года.

Солженицын ни словом не обмолвился о страшной жизни всех кантонистов, включая русских, и об особенно трагической судьбе еврейских детей. Попадая в школы из среды, чуждой местному населению, не зная русского языка, исповедуя другую религию, еврейские мальчики вызывали злобу и насмешки как у соучеников, так и у невежественных воспитателей. Беззащитные, затравленные дети обречены были на тяжкие страдания.

К сожалению, Солженицын не знает книги Эммануила Флисфиша "Кантонисты"3. В ней содержится большой фактический материал, основанный на изучении различных источников. Автор приводит, в частности, множество свидетельств о том, как в обход Указа 1827 года, согласно которому еврейских мальчиков можно было помещать в кантонистские школы с двенадцати лет, из бедных семей часто хватали детей семи-восьми лет, чтобы представить их вместо детей из богатых семей или взрослых рекрутов (конечно, эти махинации совершались за немалую мзду). Несчастных малышей гнали в отдаленные губернии, морили голодом, жестоко с ними обращались. Нельзя без содрогания читать правдивую и страшную книгу Флисфиша!

Этим трагическим событиям еврейской истории Солженицын уделил лишь полторы страницы. При этом он счел нужным о многом умолчать или найти "смягчающие обстоятельства". Писатель готов согласиться, что пребывание в кантонистской школе с 12 до 18 лет, а затем двадцатипятилетняя рекрутчина - это несколько многовато. Но однако, - говорит он, - "по окончании воинской службы (евреи) получали право на оседлость во внутренних губерниях Империи"(102). Какою же ценой давалось это право, и многие ли доживали до того, чтобы воспользоваться им? Так вопрос даже не ставится.

Бегло коснувшись намерения Николая I как можно больше еврейских мальчиков обратить в христианскую веру, Солженицын признает, что методы обращения "были не христианскими". Но спешит добавить: "Однако и рассказы о жестоко насильственных обращениях в православие (...) принадлежат к числу выдумок" (102-103). В подтверждение этих слов никаких фактов не приводится. Между тем, в книге Флисфиша содержится множество свидетельств о жестоких методах принуждения детей отказаться от веры отцов и о стойком сопротивлении многих мальчиков.

Предположим, Солженицын не читал этого исследования. Однако трудно поверить, что он не читал или забыл "Былое и думы" А.И.Герцена. А ведь достаточно вспомнить один лишь эпизод из "Былого и дум", чтобы опрокинуть все "смягчающие обстоятельства". Приведем этот эпизод с небольшими сокращениями.

Отправляясь в ссылку из Перми в Вятку, Герцен встретил добродушного пожилого офицера, сопровождавшего партию кантонистов. На вопрос: "Кого и куда вы ведете?" тот ответил:

- И не спрашивайте, инда сердце надрывается; ну, да про то знают першие, наше дело - исполнять приказания, не мы в ответе; а по-человеческому - некрасиво.

- Да в чем дело-то?

- Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилетнего возраста. Во флот, что ли, набирают - не знаю. Сначала было их велели гнать в Пермь, да вышла перемена - гоним в Казань. Я их принял верст за сто. Офицер, что сдавал, говорил: "Беда да и только, треть осталась на дороге" (и офицер показал пальцем в землю). Половина не дойдет до назначения, - прибавил он.

- Повальные болезни, что ли? - спросил я, потрясенный до внутренности.

- Нет, не то, чтоб повальные, а так мрут, как мухи. Жиденок, знаете, эдакий чахлый, тщедушный, словно кошка ободранная, не привык часов десять месить грязь да есть сухари... Опять - чужие люди, ни отца, ни матери, ни баловства; ну, покашляет, покашляет - да и в Могилев. И скажите, сделайте милость, что это им далось, что можно с ребятишками делать?

А.И.Солженицын

(...)

Привели малюток и построили в правильный фронт. Это было одно из самых ужасных зрелищ, которые я видал, - бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати, тринадцати лет еще как-то держались, но малютки восьми, девяти лет... Ни одна черная кисть не вызовет такого ужаса на холст.

Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких, толстых солдатских шинелях со стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный, жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо равнявших их; белые губы, синие круги под глазами показывали лихорадку или озноб. И эти больные дети без уходу, без ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с Ледовитого моря, шли в могилу (...)

Я взял офицера за руку и, сказав: "Поберегите их", бросился в коляску; мне хотелось рыдать, я чувствовал, что не удержусь...

Какие чудовищные преступления безвестно схоронены в архивах злодейского, безнравственного царствования Николая!"4

Аналогичный эпизод встречается в рассказе Н.С.Лескова "Овцебык". Герой этого рассказа столь же болезненно воспринимает горькую участь еврейских детей. Так относились к страданиям людским - будь то крепостные или еврейские дети - великие русские гуманисты XIX века. Почему же писатель XX века, которого мы, читатели, считали наследником русской классической литературы (да и он сам, надо думать, так считает), почему он не хочет видеть страшной правды? Только потому, что страдали "жиденята"?!

* * *

Солженицын не только игнорирует факты, противоречащие его концепции, но и препарирует материал так, как ему угодно. Это особенно бросается в глаза там, где речь идет о еврейских погромах. Цель писателя доказать, что слухи о погромах были сильно преувеличены, что обычно сами евреи виноваты в том, что их громили, и лишь недруги России клеймили ее позором за погромы.

Вот что говорит писатель о погромах, прокатившихся на юге России в восьмидесятых годах XIX века. Причину их многие должностные лица и публицисты видели в безжалостной эксплуатации евреями местного населения. В подкрепление этой версии Солженицын приводит слова Г.И.Успенского из "Власти земли": "Евреи были избиты именно потому, что наживались чужою нуждой, чужим трудом, а не вырабатывали хлеб своими руками" (193). Чтобы убедить читателя в справедливости этого мнения, которое явно он сам разделяет, Солженицын подчеркивает, что так считал писатель, известный "своим беспристрастием и вдумчивостью, которого никто не упрекал в "реакционности" или "антисемитизме"" (193)5

Приводится и аналогичная точка зрения И.С.Аксакова, утверждавшего, что следует ставить вопрос "не о равноправности евреев с христианами, а о равноправности христиан с евреями" (197)6.

Создавая видимость объективности, Солженицын ссылается и на иное мнение, цитируя очерк М.Е.Салтыкова-Щедрина "Июльское веяние" из цикла "Неоконченные беседы". Очерк также написан под впечатлением погромов восьмидесятых годов. Великий сатирик одним из первых в России по-новому трактует еврейский вопрос. И "Июльское веяние" получило широкий резонанс как на родине Щедрина, так и за рубежом7.

Однако Солженицын счел нужным из этого очерка привести лишь две цитаты, точнее - одну. В первом случае цитируются слова: "История никогда не начертывала на своих страницах вопроса более тяжелого, более чуждого человечности, более мучительного, нежели вопрос еврейский" (197-198).

Но далее почему-то цитируется не сам автор "Июльского веяния", а пересказ его слов в "Еврейской энциклопедии" и отчасти - самим Солженицыным: "Щедрин не отрицал, что "из евреев вербуется значительный контингент ростовщиков и эксплуататоров разного рода, но спрашивал: как же можно за счет одного типа переносить обвинение на все еврейское племя?" (198)

Почему же вместо слов сатирика цитируется их пересказ? Да потому, что слова его звучат в контексте, который не устраивает Солженицына. В "Июльском веянии" еврей-эксплуататор приравнивается эксплуататору русскому (и того, и другого Щедрин называет именем своего персонажа Разуваева, которое стало нарицательным). Солженицын ни словом не упоминает русских разуваевых, будто они и вовсе не существовали или были гуманнее еврейских.

"Кому же, однако, приходило в голову, - спрашивает Салтыков-Щедрин, - указывать на Разуваева как на определяющий тип русского человека? А Разуваева-еврея непременно навяжут всему еврейскому племени и будут при этом на все племя кричать: ату!"8 Но ведь именно так поступают те, кто видит причину погромов в жадности всех евреев, словно все они грабили православных.

Важно и другое существенное расхождение между автором "Июльского веяния" и Солженицыным. В книге последнего лишь мимоходом где-то упоминается еврейская беднота, на самом деле составлявшая основную часть еврейского населения. И может создаться впечатление, что все "иудейское племя" богатело за счет православных. Щедрин же спрашивает: "...что мы знаем о еврействе, кроме концессионерских безобразий и проделок евреев-арендаторов и евреев-шинкарей? Имеем ли мы хотя бы приблизительное понятие о той бесчисленной массе евреев-мастеровых и евреев-мелких торговцев, которая кишит в грязи жидовских местечек (...). Испуганные, доведшие свои потребности до минимума, эти злосчастные существа молят только забвения и безвестности и получают в ответ поругание"9.

Эти пронзительные слова противоречат объяснению погромов, которое устраивает Солженицына. Мог ли он цитировать их, как и следующие? Сославшись на рассказ Э.Ожешко "Самсон", Щедрин так заключает свой очерк: "...сколько симпатичного таит в себе замученное еврейство и какая неистовая трагедия тяготеет над его существованием..."10

Современники Щедрина могли и не знать о жизни бедняков в черте оседлости. Другое дело - наш современник, взявшийся писать об истории евреев в России. Достаточно было бы прочитать хоть несколько вещей Шолом-Алейхема, чтобы увидеть воочию жизнь еврейских местечек. Но Солженицын даже не упоминает имени великого еврейского писателя.

Не услышал автор труда "Двести лет вместе" голосов классиков русской литературы - А.И.Герцена, М.Е.Салтыкова-Щедрина, не услышал он и голоса Н.С.Лескова.

Знаток русской жизни, изучавший ее не по книгам, а во время восьмилетних странствий по России (так любил говорить он сам), Лесков был знаком с жизнью разных слоев населения Российской Империи, в том числе и евреев.

Когда в начале восьмидесятых годов разразились погромы, была создана специальная комиссия для выяснения причин погромов и разработки мер по отношению к еврейскому населению. В эту комиссию направил Лесков записку под названием "Еврей в России. Несколько замечаний к еврейскому вопросу" (1884). Записку напечатали в количестве пятидесяти экземпляров, только для членов комиссии. Эта работа Лескова увидела свет лишь в 1919 году под названием "Евреи в России". Но очень скоро тираж был распродан. И только в 1990 году Записка была переиздана, да и то в сокращении11.

Эта маленькая книжечка Лескова перечеркивает основные положения 1-го тома труда Солженицына, и не случайно он обращается к работе Лескова всего лишь дважды, да и то мимоходом. Приведя слова Лескова, утверждавшего, что версия, будто евреи спаивают русский народ, не выдерживает критики, ибо более, нежели в черте оседлости, пьет население великорусских губерний, где нет евреев, Солженицын тут же пытается опровергнуть Лескова. Автор книги "Двести лет вместе" ссылается на газету "Голос", где говорилось, что еврейское шинкарство - "язва края", и добавляет: нельзя не видеть "этой оголенной, стонущей, вопиющей правды" (105-106). Но почему же Лесков, не с чужих слов знавший жизнь евреев и русских, писатель, которого уж никак не заподозришь в равнодушии к русскому народу, почему он не знал этой "оголенной правды"? Не потому ли, что он-то и знал правду и честно о ней писал?

Солженицын игнорирует и многие другие слова Лескова. Например, следующие: "...если процент шинкарей здесь (в черте оседлости) выйдет несколько более, то справедливость заставит при этом принять в расчет разность прав и подневольную скученность евреев, при которой иной и рад бы заняться чем иным, но не имеет к тому возможности, ибо в местности, ему дозволенной, есть только один постоянный запрос - на водку. Христианин не знает этого стеснения; он живет, где хочет, и может легко избрать другое дело, но, однако, и он тоже кабачествует и в этом промысле являет ожесточенную алчность и бессердечие"12.

Лесков считает, что погромы не были вызваны "какой-то народной Немезидой". Писатель с возмущением говорит о бесчинствах над евреями в Ростове, о разграблении их в Балте, в Нежине, о "доказанном известии об изнасиловании буянами вместе с полицейскими солдатами двух еврейских женщин и одной девушки". И заключает: "...В том, что делалось в последние годы над еврейством, есть прямое поругание священных чувств, возожженных в сердце человека "эллина же яко иудея""13.

Так ратовал за правду и справедливость истинный русский интеллигент Лесков14.

Мы еще вернемся к его Записке в связи с другой темой. А сейчас обратимся к тому, как Солженицын в пятой главе рассказывает о погромах в годы царствования Николая II.

Начнем издалека. Солженицын касался еврейского вопроса еще в "Красном колесе". Есть в Узле "Октябрь шестнадцатого" одна героиня - Сусанка Иосифовна Корзнер, которой автор явно симпатизирует. Эта умная, интеллигентная женщина, всей душой связанная с русской культурой, не отказывается и от своих еврейских корней.

Потрясенная жестокостью немецкого погрома в Москве, вызванного началом войны 1914 года, Сусанна вспоминает другой погром - еврейский, который она пережила в детстве. И сам Солженицын замечает: "Однако, громят немцев, а мысленно, перед глазами, представляют, конечно, жида! - ах, подожди, подойдет времечко, как мы с тобой рассчитаемся!"15

И в уста своей героини, явно понимая ее чувства, писатель вкладывает такие слова: "Никогда не забывайте еврейский озноб, еврейскую дрожь, еврейское чувство безнадежности в этой стране. Унизительное наше положение: повсюду закрыты пути!" Вместе с тем Сусанна гордится, что она - еврейка, что она "из породы этих талантливых, справедливых, сильных духом и - храбрых людей!"16

Если мы сравним этот эпизод с тем, что спустя два десятилетия утверждает Солженицын в книге "Двести лет вместе", нас поразит, как изменились его взгляды.

А может быть, и не изменились?

Вспоминаем, как нас когда-то обожгли слова о евреях, которые мы прочли в книге "Бодался теленок с дубом": "чужие этой стране", "думая, как всегда, о своем"... Тогда мы искали какое-то объяснение этих слов. Невозможно было поверить, что борец "с дубом" судит о евреях, как Сталин или Брежнев.

Что же пишет теперь Солженицын о еврейских погромах, к каким источникам обращается. Как их использует?

Рассказывая о кишиневском погроме 1903 года, всколыхнувшем русское общество и запятнавшем царскую Россию в глазах мирового общественного мнения, писатель опирается прежде всего на Обвинительный акт, составленный прокурором местного суда. Никаких сомнений в справедливости и беспристрастности прокурора у Солженицына не возникает. Между тем, он сам говорит о бездействии высших чиновников, кишиневской полиции и войск, несколько дней не принимавших никаких мер для подавления погрома. Как же не заподозрить прокурора в стремлении хоть как-то оправдать начальство? Но Солженицын полностью доверяет всему, что говорится в Обвинительном акте.

Еврейское местечко после погрома. Украина. 1881 г.

А говорится в нем вот что. На второй день погрома евреи, вооружившись для самозащиты, вели себя на базаре крайне агрессивно и насмехались над христианами". Это явилось причиной того, что "пьяный, буйный погром жесточел", - пишет Солженицын (324).

Конечно, писатель никак не мог обойти молчанием широко известный очерк В.Г.Короленко "Дом ╧13", написанный по горячим следам: Короленко приехал в Кишинев через два месяца после страшных событий, чтобы узнать на месте о погроме и расспросить свидетелей.

Даже по прошествии двух месяцев, - рассказывает Короленко, - "самый воздух еще весь насыщен дикой враждой и ненавистью (...) евреи охвачены страхом и неуверенностью в завтрашнем дне"17.

В очерке освещается история лишь одного дома, "где убивали". Но этого достаточно, чтобы представить себе общую картину дикого ожесточения.

История злополучного дома ╧13 опровергает объяснение погрома ненавистью к "еврейским богачам-эксплуататорам". Здесь ютились лишь бедные труженики - столяр, стекольщик и другие. И, говоря о погроме, Короленко подчеркивает: "Трагедия еврейских лачуг развертывалась во всем своем стихийном ужасе"18.

В отличие от прокурора, писавшего в Обвинительном акте об агрессивности евреев, Короленко, опираясь на рассказы очевидцев, рисует нечто совсем иное: "Среди этого безумного ада и грохота, звона, дикого гоготания, смеха и воплей ужаса - в громилах просыпалась уже жажда крови. Они бесчинствовали слишком долго, чтобы остаться людьми"19.

В книге "Двести лет вместе" все, о чем рассказано в очерке "Дом ╧13", отсутствует. Очевидно, Солженицына не устраивает правда Короленко. Он предпочитает "правду" кишиневского прокурора. А тот писал: "Следов каких-либо истязаний или надруганий на трупах не обнаружено..." (325) И вот, в подтверждение этих слов прокурора, Солженицын в первый и единственный раз обращается к ...Короленко! Он якобы говорит лишь об одном зверском поступке: у еврея, кривого на один глаз, мальчишка выбил второй.

И только-то? А разве не зверские истязания и надругательства изображены Короленко в других эпизодах?

"Раненые Маклин и Берлацкий ушиблись при падении, а затем подлая толпа охочих палачей добила их дрючками и со смехом закидала горой пуха. Потом на это место вылили несколько бочек вина, и несчастные жертвы (о Маклине говорят положительно, что он несколько часов был еще жив) задыхались в этой грязной луже из уличной пыли, вина и пуха"20.

Вам этого мало, Александр Исаевич? Так вот еще: Нисензон упал на улице в лужу, "и убийцы, смеясь, "полоскали" жида, как полощут и выкручивают стираемую тряпку". Тут в луже и бросили его и побежали громить дальше. Когда через некоторое время соседи отважились к нему подойти, "он был еще жив (...) руки и ноги у него были переломаны"21. Тут вернулись громилы и добили свою жертву. Так кончились его страдания.

В "беспристрастном исследовании" историка не нашлось места свидетельствам честного русского писателя. Ибо они противоречат намерению обвинить в погромах кого угодно, только не представителей своего народа. С этой целью он подчеркивает, что погромщиками были не русские, а молдаване и греки. Короленко же безразлично, какой национальности были громилы. Он говорит о другом. О том, как трудно будет изгладить из памяти случившееся, "грязно-кровавым пятном легшее на совесть кишиневских христиан (...) и не только на совесть тех, кто убивали сами, но и тех, кто подстрекал к этому человеконенавистничеством и гнусной ложью. (...) Тех, которые находят, что виноваты не убийцы, а убиваемые. (...) Мораль ясна для всякого, в ком живо человеческое чувство... Но во многих ли оно живо?.."22

Последующий рассказ Солженицына о погромах преследует ту же цель и тоже основан на официальных документах. "Полицейские донесения в России в ходе XX века, - заверяет он читателя, - неоднократно доказали свою отчетливую безукоризненную точность" (340). Это утверждение, не подкрепленное никакими доказательствами, предлагается принять на веру.

Говоря о Гомельском погроме 1903 года, Солженицын опирается лишь на Обвинительное заключение по Гомельскому делу, "основанное на немедленных полицейских донесениях" (340). Заключение же гласит: "Евреи г. Гомеля (...) в последнее время стали держать себя не только надменно, но и прямо вызывающе". 29 августа они учинили "русский погром": избивали на базаре безоружных крестьян, не щадя женщин и детей. "Насилия над христианским населением продолжались почти до самого вечера" (342). И, естественно, "русский погром", не мог не вызвать еврейский погром, который воспринимается как заслуженное возмездие.

Нам не раз случалось слышать рассказы переживших еврейские погромы на юге России. А вот о русских погромах, чинимых евреями, мы впервые услышали от Солженицына. И версия полицейских, на которую опирается Солженицын, представляется откровенной попыткой выгородить подлинных погромщиков, переложив вину на их жертвы.

Рассказывая о киевском и одесском погромах 1905 года, Солженицын и их объясняет вызывающим поведением евреев: еврейская молодежь глумилась над русскими национальными святынями. Здесь очевидна тенденция, о которой уже говорилось.

* * *

На протяжении всей книги "Двести лет вместе" проступает стремление доказать, что царское правительство неусыпно пеклось о благе еврейского населения. Но усилия царей, как правило, не удавалось претворить в жизнь по вине... самих же евреев.

Мы уже говорили о неудавшейся попытке Николая I уравнять евреев в правах с русскими, обратив в православие детей-кантонистов.

Столь же неудачной оказалась попытка приобщить евреев "к полезной трудовой деятельности".

Выселяя их из деревень, где они якобы занимались лишь ростовщичеством и спаиванием народа, правительство предложило евреям, "привыкшим жить чужим трудом", самим заняться земледелием. Решено было переселить их в Новороссию, где имелось много неосвоенной плодородной земли. Переселенцам предоставлялись различные льготы, кроме того, правительство выделило для них крупную ссуду, обещало обеспечить их жильем, скотом, сельскохозяйственными орудиями. И что же? Благие попытки правительства, как утверждает Солженицын, провалились по вине самих евреев.

Говоря об истории поселенцев, писатель в основном опирается на книгу В.Н.Никитина "Евреи и земледелие" (СПб, 1887). Автор ее видит главную причину неудач в "тунеядстве", "пронырливых изворотах евреев", часто отлучавшихся в города для занятий излюбленным легким делом - торговлей. Основная же причина неудач, по мнению Никитина, заключалась "в мысли, что они как народ избранный - не предназначены судьбой на тяжкий труд земледельца, ибо это горькая судьба гоя" (112).

Мнению Никитина о нежелании евреев заниматься тяжелым трудом противоречат документальные свидетельства. В уже цитированной книге Флисфиша приводятся отчеты чиновников Юго-Западного края. Вот что пишет один из них, некто Зеленский, о положении евреев в Белоруссии и Полесье: "Половина, если не три четверти еврейского населения, состоит из людей, которых можно было бы обвинить в торгашестве и факторстве, в тунеядстве и праздности, но не потому, что качества эти происходят от лени и нерасположения к труду, а потому, что эти несчастные горемыки, думающие только о насущном куске хлеба, прозябают изо дня в день, положительно не имея средств и возможности заняться производительным трудом"23.

Антисемитская карикатура в петербургском журнале "Плювиум". 1907 г.

Но вот, казалось бы, несчастным горемыкам дали возможность зарабатывать хлеб, занимаясь сельским хозяйством. Почему же они не воспользовались этой возможностью?

Никитин все же находит и некоторые объективные причины: "...ни в чем им (евреям) не доверяли: систему их колонизации меняли неоднократно, порой направлять их жизнь уполномочивались люди, в земледелии ничего не смыслившие или относившиеся к ним совершенно равнодушно. Евреи из независимых горожан попадали в деревни без всякой подготовки" (156-157). Казалось бы, причины провала здесь указаны. Почему же Никитин говорил о вине евреев - тунеядцев и торгашей?!

Солженицын приводит и мнение Лескова по этому вопросу (вторая и последняя цитата из записки): "...отвычка от полевого хозяйства образовалась не одним поколением". И отвычка эта "так сильна, что она равняется утрате способностей к земледелию" (157).

"Так-то оно так, - замечает Солженицын, - однако после опыта освоения Палестины, где еврейские поселенцы почувствовали себя на Родине, они отлично справлялись с землей, и в условиях куда неблагоприятней, чем в Новороссии" (157).

Итак, по Солженицыну, провал добрых намерений правительства объясняется тем, что евреи были "чужими" в России, всегда думали и думают и по сей день только "о своем". Но и это суждение опровергает Лесков.

Отнюдь не сторонник революции, он писал о еврейской революционной молодежи: "...евреи сего последнего закала обрекают себя на верную погибель не ради своего еврейского племени, к которому они принадлежат по крови, а, как им думается, ради всего человечества, то есть в числе прочих и за людей тех стран, где не признавали и не хотят признать за евреями равных человеческих прав. Больше этой жертвы трудно выдумать..."24

Вернемся, однако, к вопросу о поселенцах. В главе о них Флисфиш рисует такую картину: "Изнуренные и неподготовленные, пришли еврейские колонисты издалека в необжитой Новороссийский край". Земледельческих орудий и скота не хватало на всех. Администраторы заботились лишь о личных выгодах, и "отпущенные суммы (...) достигали своего назначения в самых минимальных размерах. (...) Суровая опека и излишняя регламентация вредили свободному развитию колоний"25.

Сравним, как говорят о домах, построенных для колонистов, Никитин и автор официального донесения, которое приводит Флисфиш. Никитин (а вслед за ним и Солженицын): Таких прекрасных рубленных домов не было у местного населения; дома эти были красивы, сухи, теплы, просторны, прочны. И если вскоре они пришли в негодность, в этом повинны сами новоселы.

А вот что пишет смотритель колоний некий Штепсель (его донесения хранятся в архиве Херсоно-Бесарабского управления): "...Дома эти, построенные при двадцатиградусном морозе, из сырого мерзлого леса прозябшими мастеровыми, разрушатся при наступлении жары и ветров". К тому же постройки возведены без фундаментов на низком месте. И Штепсель заключает: "худших нельзя было произвести"26.

В последующем его донесении сказано: "Поселенцы терпят большие бедствия..."27. И Флисфиш заключает: надо ли удивляться, что колонисты стали убегать? А после того как еврейские колонии перевели в ведомство, занимавшееся государственными крестьянами, и начали применять к ним телесные наказания, они уже массами убегали из колоний. Так закрылась еще одна трагическая страница истории многострадального народа. По версии Никитина-Солженицына - народа-тунеядца, не желавшего заняться полезной производительной деятельностью.

Солженицын, видимо, не читал знаменитой повести Шолом-Алейхема о жителе деревни, труженике и страдальце Тевье-Молочнике. Но вот Записку Лескова читал же, однако не заметил таких его слов: "...окольные жители из христиан находят в труде евреев значительные удобства не для пьянства. Евреи столярничают, кладут печи, штукатурят, малярят, портняжничают, сапожничают, держат мельницы, пекут булки, куют лошадей, ловят рыбу"28.

* * *

К сожалению, в настоящей статье нет возможности привести все случаи, когда Солженицын трактует крайне тенденциозно историю российского еврейства. Добавим еще несколько характерных штрихов.

Среди множества грехов, которые писатель приписывает евреям, бросается в глаза и такой. Солженицын утверждает, что в конце XIX и начале XX веков они вытесняли русских купцов и предпринимателей из всех сфер экономической жизни. Евреи заняли ведущее положение в сахарной, мукомольной, текстильной и многих других видах промышленности, в области судоходства и железнодорожного строительства. Это, конечно, преподносится со знаком "минус". И лишь как бы невзначай сказано, что благодаря евреям хлебная торговля России "вошла составной частью в мировой торговый оборот" (299); что евреи усовершенствовали финансовую систему страны.

В итоге создается впечатление, что Солженицын считает русского человека инертным, недееспособным, ленивым, а к тому же и алкоголиком, которого спаивает и обирает пронырливый жид.

Если в стране, где коренное население пользуется всеми правами, русских могли вытеснить из экономической жизни евреи - ничтожное бесправное меньшинство, - то какой же вывод отсюда следует? Что евреи - такие-сякие? Пусть так. Но русские-то каковы?

Мы не допускаем и мысли, что народ, создавший Ростов Великий и Кижи, былины и сказки, давший миру Рублева и Баженова, Пушкина и Глинку, Толстого и Чайковского - это народ Обломовых. Но у Солженицына так получается. Стремясь опорочить тех, к кому он питает острую неприязнь, он невольно опорочил боготворимый им народ. Такое случается на войне: вместо того, чтобы бить по врагу, артиллерия бьет по своим.

Уделив много внимания экспансии евреев в области экономики, писатель умолчал о роли их в области культурной жизни страны. Ни словом не упомянуты братья Рубинштейны, Антон и Николай, основатели консерваторий в Москве и Петербурге, которые стали центром музыкального образования в стране; не упомянуты ни великий скульптор Марк Антокольский, ни певец русской природы Исаак Левитан. Не говорим уж о врачах, ученых и других деятелях.

И когда мы закрываем последнюю страницу, в памяти у нас остается зловещий образ еврея - жадного тунеядца, наживающегося за счет русского населения, фанатичного, презирающего иноверцев. Более того, Солженицын стремится доказать, что евреи обладают какой-то сатанинской силой, способной подавлять коренное население и причинять вред приютившей их стране.

Трудно поверить, что находил на своей палитре лишь черные краски писатель, стремившийся наметить пути к "взаимному согласию". Книга его может лишь обострить национальную рознь.

И хотел того Солженицын или нет, но, заглянув под личину беспристрастного историка, читатель вспоминает знакомый призыв: "Бей жидов, спасай Россию!"

Примечания:

1. Здесь и далее цитируется книга А.И.Солженицына "Двести лет вместе". Первая часть. "В дореволюционной России". Москва, 2001. Ссылки на страницы этой книги даются в тексте, в скобках.

2. Более подробно об этом см. в статье Николая Руденского "В первом круге антисемитизма", "Алеф", сентябрь, 2001, с. 5-6.

3. Эммануил Флисфиш. Кантонисты. Тель-Авив, б.д. (начало восьмидесятых годов).

4. А.И.Герцен. Собр. соч. в тридцати томах. Москва, 1956, том 8, с. 232-233.

5. Г.И.Успенский во многом разделял взгляды народников. В пятой главе своей книги Солженицын приводит интересный материал об отношении народников к евреям. Преследуя свои цели, в листовках как Народная Воля, так и Черный Передел призывали крестьян громить "жидов-грабителей".

6. В устах И.С.Аксакова, проповедовавшего идеи славянофильства и панславизма, эти слова закономерны. Но в объективности их можно усомниться.

7. Характерен такой эпизод: на похоронах М.Е.Салтыкова-Щедрина среди множества венков, возложенных на гроб писателя, был венок из терниев "От благодарных евреев".

8. М.Е.Салтыков-Щедрин. Собр. Соч. В двадцати томах. Москва, 1973, том 15, кн. 2, с. 299. В сказке Щедрина "Пропала совесть" (1869), наряду с квартальным надзирателем Ловцом и прочими более мелкими жуликами, например, кабатчиком Прохорычем, изображен бывший откупщик, а ныне железнодорожный магнат и банкир Самуил Давыдович. Всех их писатель рисует черными красками. Через 13 лет в очерке "Июльское веяние" он столь же недоброжелательно говорит обо всех разуваевых.

9. Там же, с. 239.

10. Там же, с. 239.

11. Николай Лесков. Еврей в России. Несколько замечаний по еврейскому вопросу. Москва, 1990.

12. Там же, с. 16.

13. Там же, с. 22.

14. Интересная статья Григория Зеленина "Лесков против Солженицина" напечатана в "Новом русском слове", 7 декабря 2001.

15. Александр Солженицын. Собр. Соч., том 13. Вермонт-Париж, 1984, с.118.

16. Там же, с. 120.

17. В.Г.Короленко. Собр. Соч., Москва, 1953, том 5, с. 338.

18. Там же, с. 344.

19. Там же, с. 346.

20. Там же, с. 347.

21. Там же, с. 348.

22. В.Г.Короленко, цит изд. с. 348-349.

23. Флисфиш, цит. изд., с. 96.

24. Н.Лесков. Записка, с. 30.

25. Флисфиш, цит. изд., с. 210-212.

26. Там же, с. 210.

27. Там же, с. 212.

28. Н.Лесков, цит. Изд., с.15.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 5(290) 28 февраля 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]