Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(289) 14 февраля 2002 г.

Александр РОЗЕНБОЙМ (Одесса)

БАБЕЛЬ И ЕГО "КОРОЛЬ"*

И.Бабель.
Рис. Ю.Анненкова. 1928 г.

А рукописям Бабеля и вовсе выпал жребий, еще более тяжкий, чем их расстрелянному автору, потому что неизвестность всегда мучительней самой страшной правды. При его аресте весной 1939-го подчистую забрали из дома рукописи, записные книжки, блокноты, выдрали даже титульные листы книг с дарственными надписями авторов. А потом заплечных дел мастера поняли, что, как ни крути, все это не удастся даже формально использовать в качестве вещественных доказательств выдвинутых против писателя нелепых обвинений, тем более, что Бабеля ждал не суд, но предрешенная расправа. А для нее, кроме топора или пули, ничего не нужно, ни вещественных доказательств, ни свидетельских показаний. Рукописи изъяли тогда из сфабрикованного следственного дела, упаковали в семь пакетов, опечатали кроваво-красным сургучом и ... с тех пор судьба их в прямом и переносном смысле остается тайной за семью печатями. После реабилитации И.Э.Бабеля в 1954 году его вдова А.Н.Пирожкова, одесский литературовед А.А.Владимирский через своего фронтового товарища, сделавшего в Москве головокружительную карьеру, Союз писателей и Комиссия по литературному наследию репрессированных писателей неоднократно пытались было отыскать рукописи, но они будто в воду канули, или в трясину Лубянки, что еще безнадежней.

А следственное дело Бабеля сохранилось, рассекречено и свидетельствует, в частности, о том, что загублены были рукописи еще неопубликованных произведений, написанных в последние восемь лет. Что же касается рукописи раннего рассказа "Король", множество раз напечатанного в сборниках писателя, то она, по-видимому, уже не представляла для автора никакого интереса и на момент ареста даже не хранилась в его архиве. Не оказалось ее и среди того десятка дошедших до нас рукописей, которые Бабель дарил, а в последние годы, возможно, предчувствуя беду, вроде как забывал у друзей. И все-таки у нас осталась возможность получить, по крайней мере, общее представление о работе Бабеля над первым из "Одесских рассказов", над его абзацами, фразами, словами и знаками препинания...

После опубликования в "Моряке" рассказа "Король" Бабель еще полгода прожил в Одессе, потом уехал на Кавказ и лишь в конце января 1923-го возвратился на Ришельевскую, 17. Дом, памятный радостями детства и надеждами юности, встретил тишиной и унынием - сестра мечтала вырваться из Одессы поначалу хотя бы в Москву, но денег на переезд не было, отец пребывал в печали и подавленности, потому, что потерявший все переносит лишения тяжелей того, кто не имел ничего. У него хватило ума не заглотнуть наживку НЭПа, но он остался не у дел и, казалось, вообще еще не отдышался от того кошмара, когда одесских предпринимателей, его коллег, компаньонов, комиссионеров и поставщиков выводили в расход, ставили к стенке, шлепали, отправляли "в штаб Духонина", разменивали... Где еще, в какой стране, в каком языке развелось столько циничных синонимов зловещего глагола "убить", как у нас в те многострадальные времена, когда человеческая жизнь ровным счетом ничего не стоила? Недаром ведь ходила по Одессе пущенная каким-то неутомимым хохмачом горькая острота насчет того, что "жизнь - копейка, а разменять можно".

И в 1923 году еще постреливали на Маразлиевской, но первый акт трагедии вроде бы кончился, а в антракте начали складываться правила продолжавшейся потом десятилетия игры на выживание, сообразно которым можно было думать одно, говорить или писать - другое, делать или не делать - третье. И уже ни кого не удивляло, что спичечная фабрика на Бугаевке именовалась "Пламя революции", живописные дачи Вальтуха на Малом Фонтане - "Дачи им. Ильича", богадельня на Старопортофранковской - "I-й Советский Дом призрения", газета - "Комсомольский крокодиленок"... Появились идиотские аббревиатуры типа ГУБИКО, сиречь, Губернское инвалидное кооперативное объединение, на Пересыпи, где когда-то денно и нощно грохотал завод Гена и гудела мельница Вейнштейна, гремели марши в "Клубе 4-х повешенных"... И благожелательная, если не сказать хвалебная, статья о Бабеле "в круглых очках под низким козыречком кепки, с неторопливой улыбкой добрых припухлых губ" называлась не иначе, как "Токарь по революционному металлу".

Среди всего этого сумасшедшего дома, коим обернулась идеологическая вакханалия, совершеннейшей пародией на старую Одессу открывались заведения вроде салона мадам Павловской "Уход за красотой лица и тела" или мастерской Шаи Фурмана, решившего осчастливить одесситок "окраской, завивкой и переделкой страусовых перьев". А ресторанчик "Новая Бавария" заявил о себе рифмованной рекламой, автору которой, случись он рядом, нетерпимый к халтурным "штукам" Багрицкий незамедлительно надавал бы по физиономии: "В переулке Театральном/ В помещении подвальном/ Вновь открылся ресторан./ Кушай всяк, что пожелает,/ Слушай - музыка играет/ И веселье всем гостям" В общем, как говорил в таких случаях Бабель, "дело - вата". Некогда блистательная столица Юга стремительно превращалась в "уездный город N", в заштатную советскую провинцию со всеми ее родимыми чертами, черточками и признаками. "Этого раньше в Одессе не было, - и этим она сейчас очень плоха - провинциализмом", - написал Бабель Изе Лившицу, отметив, что и литературы тут нет.

В отличие от Константина Паустовского, Ильи Эренбурга и многих других известных прозаиков, Бабель никогда не грешил стихами, тем не менее тонко чувствовал поэзию, был хорошо знаком потом в Москве с Сергеем Есениным и считал его лучшим поэтом тогдашней России, а Пушкина - "вечным спутником". Каково же ему читать в Одессе такие, с позволения сказать, "шедевры" как "Вулкан по внешности затих" или "Нам не страшен хаос, развалины, руины, /Мы все построим вновь из ничего". Это могло показаться бы просто смешным, если бы не печаталось в городе, где еще в "ближнем прошлом" постоянно жили или надолго приезжали Аркадий Аверченко, Иван Бунин, Хаим Бялик, Лазарь Кармен, Александр Куприн, Менделе Мойхер-Сфорим, Александр Федоров, Шолом-Алейхем... Но одни "старики" умерли. Другие, не приняв игры, выехали за границу. А молодые таланты народившейся в Одессе юго-западной литературной школы - Аделина Адалис, Вера Инбер, Валентин Катаев, Юрий Олеша - выходили на "тропу славы" в Москве, туда же, заручившись рекомендацией Бабеля, укатили не оперившиеся еще Сергей Бондарин и Семен Гехт, Илья Ильф и Лев Славин, что называется, сидели на чемоданах, подававший надежды семнадцатилетний Сема Кирсанов еще не покинул родной город только стараниями своенравной мамы - мадам Корчик и юная Танечка Сосюра уже придумала себе широко известный потом псевдоним Татьяна Тэсс. По большому счету в Одессе остался лишь бронзовый Пушкин на бульваре Фельдмана и полуголодный Багрицкий в подвале на Белинской, где он писал стихи о Летучем Голландце, Бастилии, Уленшпигеле, перемежая их панегириками Октябрю, Красной Армии и "вселенскому огню революции". Все это он регулярно печатал в "Моряке", местных "Известиях" и журнале Губполитпросвета "Силуэты", которые в одночасье, гостеприимно и гонорарно распахнули свои страницы перед Бабелем. Правда, с присущей ему самоиронией Бабель объяснял такое внимание к своей персоне и творчеству исключительно тем, что он "здесь рак на безрыбье", но это было, конечно, не так.

И.Бабель с первой женой Евгенией Гронфейн.
Бельгия. 1928 г.

Одесские "Известия" редактировал тогда Макс Осипович Ольшевец, журналист, критик, поклонник Бахуса, на алтарь которого в конце концов положил свою карьеру, и почитатель Бабеля, благодаря чему остался в истории литературной Одессы. Спустя всего десять дней после его приезда, Ольшевец напечатал рассказ Бабеля из коннармейского цикла, потом еще и еще. А в понедельник, 14 мая 1923 года, для читателей вечернего выпуска "Известий" неделя началась и три дня продолжалась публикацией рассказа "Король". Повторно печатая его в Одессе, Бабель отнюдь не нарушал писательскую этику, поскольку "Моряк" был хоть популярным, но ведомственным изданием, а губернская газета "Известия" имела намного больше читателей. К тому же, те, кто помнили первую публикацию "Короля", не могли не заметить, что за два года рассказ "повзрослел", как взрослеет подросток, превращаясь в юношу, когда черты лица становятся тверже, чувства определенней, поступки осмысленней. И это полностью соответствовало творческому методу Бабеля, у которого, по его словам, была "особая какая-то любовь к переделкам". Считалось, что он одержим краткостью, а он неутомимо добивался точности, которая не терпит многословия. Следы этой мучительно трудной, но единственно желанной для него работы, множеством авторских правок остались во второй редакции рассказа "Король"...

"Как сделался Беня Крик, налетчик и король налетчиков, зятем Эйхбаума, человека, который здоровался за руку с Ашкинази, человека, у которого было шестьдесят дойных коров без одной? Тут все дело в налете", - сперва написал Бабель. Но рассказ адресован не только одесситам, а кто еще, кроме них, слышал о вальяжном банкире с Ришельевской улицы? Помимо этого, для обитателей Молдаванки десятки коров Эйхбаума были куда более весомым свидетельством значимости, чем символичное рукопожатие банкира, которого они в глаза не видели. И автор вычеркивает слова об Ашкинази, а первую фразу разделяет надвое, приблизив их звучание к притче: "Как сделался Беня Крик, налетчик и король налетчиков, зятем Эйхбаума? Как сделался он зятем человека, у которого было шестьдесят дойных коров без одной? Тут все дело в налете".

В разгар налета хозяин предложил переговоры, в результате которых Беня получил деньги и "представителями всех бандитских организаций была гарантирована Эйхбауму неприкосновенность и выдано в том удостоверение с печатью". Но читателю непонятно, откуда взялись эти "представители", если Беня с Эйхбаумом говорили с глазу на глаз. И в последующей редакции сказано только, что "Эйхбауму была гарантирована неприкосновенность и выдано в том удостоверение с печатью". Поскольку же гарантию дал не кто-нибудь, а Король, то совершенно очевидно, что она распространялась и на его коллег.

Поначалу пространно была описана и встреча Бени с будущей невестой, когда она во время налета выбежала в вырезной рубашке на скотный двор отца: "В ту минуту Король был побежден. Эта девушка - нежная и жирная, с красноватым и бессмысленным личиком, могучая, как новобранец, поросшая рыжим шелковистым пухом - эта девушка, величественная и бесстыдная, как земля, с ужасной силой рванула в сухом и страстном теле бандита те струны, что родят в мужчине, полном действия, животную, грызущую, неутомимую любовь к самке". Только в полумраке двора вряд ли можно было разглядеть щедро приведенные автором натуралистические подробности, нежность девушки как-то не ассоциируется с могучестью новобранца, и к слову "любовь" лучше бы подобрать другие эпитеты. Но, переделывая этот эпизод, Бабель не уточнил и даже не сократил длиннющую фразу, а попросту...выбросил ее. И чувства Бени Крика сразу обрели возвышенность, а для описания всего случившегося с ним вполне достаточно оказалось одной фразы, коей была придана афористичность: "И победа Короля стала его поражением".

Через два дня Король, что называется, кнутом и пряником уговорил Эйхбаума выдать за него дочь и, как было сказано у Бабеля, "свадьбу Бени сыграли вдали от Одессы. Первые три месяца новобрачные прожили в тучной Бессарабии, среди винограда и любовного пота. Потом Беня вернулся в Одессу и сделался честным человеком, за ним осталось только верховное наблюдение над нравами и обычаями корпорации". Автор не объясняет, почему эта свадьба не отгремела по первому разряду в Одессе, но можно предположить, что богач Эйхбаум не хотел афишировать брак своей дочери с налетчиком, пусть даже он был Королем. Только пошел бы на такое унижение Беня Крик, который даже облаву во время свадьбы сестры посчитал оскорблением? А разве тучность Бессарабии ограничивается одним виноградом? И стоит ли считать честным человека, являвшегося, по сути, душой воровской группировки? Все эти вопросы полностью снимает новая редакция абзаца, в котором уже ничего не говорится о свадьбе Короля вдали от родной Молдаванки, тучность Бессарабии дополнена "обильной пищей" и вместо рассуждений о в одночасье наступившей честности Бени говорится о цели его возвращения в Одессу: "Новобрачные прожили три месяца в тучной Бессарабии, среди винограда, обильной пищи и любовного пота. Потом Беня вернулся в Одессу для того, чтобы выдать замуж свою сестру Двойру, страдающую базедовой болезнью". После этих слов Бабель вписал ранее отсутствовавшую фразу: "Итак, вернемся к свадьбе Двойры, сестры Короля", которая стала "монтажным переходом" к следующему эпизоду. Но автор, по-видимому, еще нащупывал "стык" и потом отредактировал ее следующим образом: "И вот теперь, рассказав историю Сендера Эйхбаума, мы можем вернуться на свадьбу Двойры Крик, сестры Короля".

...В 1991 году в Москве вышел долгожданный двухтомник Бабеля, впервые претендовавший на статус полного собрания сочинений. Иллюстрировал его тогда еще одесский художник Виктор Векслер, а комментарии составил литературовед Сергей Поварцов, который после реабилитации писателя одним из первых начал серьезно заниматься его творчеством. Тем не менее, упоминая первую публикацию "Короля" в одесский газете "Моряк", он лишь походя отметил, что в последующие публикации "автором внесен ряд изменений". А вот это, мягко говоря, не совсем точно, поскольку изменениям подверглось более двух третей текста, причем Бабель не только вносил их, но и "выносил".

И.Бабель. 1931 г.

К примеру, выбивались из контекста и потому не "дожили" до публикации в "Известиях" пришедшие с налетчиками на свадьбу "любовницы или жены - рослые девки с крутыми шеями и грудью упругой, как черные мячи". Вдвое сократилось описание того, как "над мертвыми гусиными головками качались пышные белые цветы, такие пышные, как белые султаны на черных похоронных лошадях". Но мертвые головки купно с похоронными лошадьми диссонировали со свадебным весельем. И пришлось Бабелю найти для цветов более точное сравнение, попутно заставив их не качаться, а покачиваться, так как качаться им не от чего было: "Над мертвыми гусиными головками покачивались цветы, как пышные плюмажи". В таком виде эта фраза заподлицо с соседними легко стала на свое место.

Бабелевская проза вообще так тонко сбалансирована, что наличие, отсутствие, замена или перемещение одного слова сказывается на точности повествования. Так, первым читателям рассказа папаша Крик явился "вдрызг пьяным". Конечно, старый биндюжник, "слывший между биндюжниками грубияном", мог до такой степени напиться на свадьбе собственной дочери. Но в этом блаженном состоянии он вряд ли уловил бы легкий запах гари и, тем более, адекватно отреагировал на него по-молдавански "изысканной" тирадой: "Беня, ты знаешь, что мине сдается? Мине сдается, что у нас горит сажа". И мы не услышали бы "королевский" ответ Бени Крика, который прекрасно знал, что никакая это не сажа горит, а подожженный по его велению полицейский участок: "Папаша, пожалуйста, закусывайте и выпивайте, пусть вас не волнует этих глупостей..." Этим диалогом Бабель пожертвовать не мог и "протрезвил" старика Крика из стадии "вдрызг пьяного" до просто пьяного человека, более, кстати, естественного на той свадьбе, нежели человек трезвый, а потом поменял местами слова "закусывайте" и "выпивайте". Как однажды выразился старый рабкор Алексей Борисов со Степовой улицы, "Бабель в алкоголь не вникал", да и напился-то по-настоящему лишь раз в жизни - на свадьбе Сергея Есенина. Но он понимал, что заставить биндюжника сначала закусить, а потом выпить, дело безнадежное...

Некоторые эпизоды в своей первой редакции напоминали не очень точный репортаж с места событий: "Беня отбил замки у сарая и стал выводить коров по одной. Их ждал парень с коротким, но широким ножом. Он опрокидывал коров с одного удара и погружал нож прямо в коровье сердце. На земле, залитой кровью, факелы расцветали, как огненные розы с коралловыми лепестками. Работниц отгоняли выстрелами из револьверов. Налетчики стреляли в воздух, потому что, если не стрелять в воздух, можно убить человека". И если сквозь ночную мглу попытаться разглядеть то, что происходило на скотном дворе Эйхбаума, то, как говорят в Одессе, "об чем мы видим?" Мы видим, что Королю, который должен задавать тон налету и отвечать за все, в том числе за такое нешуточное дело, как пальба в тиши уснувшей Молдаванки, отведена, по сути, роль подсобника, выводящего коров на заклание. Мы видим короткий, но широкий нож, форму которого, вообще-то, не различить в зыбком свете факелов. Мы видим налетчиков с револьверами в то время, как двумя абзацами ниже говорится о "дружелюбных браунингах", которые, как известно, относятся к пистолетам - эту премудрость Бабель усвоил еще в Конармии, когда она в 1920 году "гуляла" по городкам и местечкам несчастной Галиции. И, наконец, мы видим, что факелы, отражаясь в лужах крови, расцветают, как огненные розы, - великолепная метафора, не нуждающаяся в "обрамлении" коралловыми лепестками. Все это Бабель увидел раньше нас и почти все переписал: "Беня отбил замки у сарая и стал выводить коров по одной. Их ждал парень с ножом. Он опрокидывал корову с одного удара и погружал нож в коровье сердце. На земле, залитой кровью, факелы расцветали, как огненные розы, и загремели выстрелы. Выстрелами Беня отгонял работниц, сбежавшихся к коровнику. И вслед за ним и другие налетчики стали стрелять в воздух, потому что, если не стрелять в воздух, то можно убить человека". Эту нехитрую, но такую беззащитную истину Бабель обязательно должен был оставить, тем более, что на заведомо "мокрое дело" Беня Крик никогда сам не пошел бы и друзей не повел. Потому, наверное, Бабель и вычеркнул слова о том, что щедро поднесенные ими свадебные дары - золотые монеты, бриллиантовые перстни и коралловые нити - все это, "добытое ценой жизни и крови". А то, что Беня, увещевая Эйхбаума выдать за него дочь, посулил убить всех конкурентов-молочников, так то не более, чем для красного словца, сказано было, равно как обещание сделать его старостой Бродской синагоги на углу Пушкинской и Жуковской, до которой даже Королю не дотянуться было. И Моня Артиллерист выстрелил в воздух на свадьбе Двойры Крик исключительно по причине восторга от того, что все сегодня так хорошо, сестра Короля, наконец, выходит замуж, вокруг друзья-товарищи, а на столе понаставлено столько всего, что, дай Бог, своим людям иметь хотя бы десятую часть, даже бристольское виски. Правда, в очередной раз придирчиво "оглядев" стол, Бабель, узрев его, "снял", поскольку сей благородный продукт тогда еще мало потребляли в Одессе, тем более, на Молдаванке, где всему предпочитали добрый "шкал", которым завсегда можно было разжиться в казенной винной лавке. Друзья Короля несомненно были почетными, но не единственными гостями на свадьбе Двойры Крик и "вначале смущались чрезмерным скоплением честных и получестных людей". Но их мало интересовал моральный облик остальных гостей, гораздо важней было то, что они посторонние. Сообразно этому, во второй, более точной и лаконичной редакции, налетчики "вначале смущались чрезмерным присутствием посторонних".

И.Бабель.
Дружеский шарж худ. Ефимова.

Вообще же, если уподобить первоначальный текст рассказа "Король" эскизу к будущей картине, работая над которым автор, зачастую, спешит "схватить" замысел, не всегда обращая внимание на некоторые детали, то можно сказать, что в "Известиях" уже более тщательно прорисованы многие персонажи. К примеру, на свадьбе Двойры Крик ошалевшие от непривычной пищи и дармовой выпивки еврейские нищие поначалу "оглушительно стучали деревяшками ног по столу", тесть Короля распустил "третью пуговицу жилета", и невеста сидела "рядом со щуплым мальчиком, купленным на деньги Эйхбаума, онемевшим от тоски и непонятности". Но называть протезы "деревяшками ног", мягко говоря, не стоит, старый молочник не настолько обременен интеллигентностью, чтобы деликатно расстегнуть лишь одну пуговичку жилета, и что могло быть непонятно несчастному парню, которого женили на немолодой уродливой тетке, пусть даже "королевских" кровей? И во втором варианте рассказа нищие столь же оглушительно, но уже "стучали костылями", Эйхбаум попросту "распустил жилет", а жених онемел от одной лишь тоски именно потому, что ему все уже стало понятно.

А друзья Бени Крика мигом поняли причину пожара полицейского участка, и "шестидесятилетняя Манька, родоначальница слободских бандитов, вложив два пальца в рот, свистнула так пронзительно, что ее соседи покачнулись. Это был крик невыносимого восторга и дикого торжества", - как написал сперва Бабель. Только вся сила ее эмоций уже выражена этим свистом, а сравнение его с криком и вовсе неточное. Потому и не выдержало оно критического взгляда автора, и теперь после упоминания покачнувшихся от свиста манькиных соседей следует походя брошенная, но давно ставшая расхожей реплика Короля: "Маня, вы не на работе, холоднокровней, Маня..."

Пожар участка начался после того, как ушел принесший известие о вот-вот имеющей быть облаве посланец тети Ханы, за которым "последовало человека три из Бениных друзей. Они сказали своим любовницам, что вернуться через полчаса... За стол садились не по старшинству..." Только не все ли нам равно, кому налетчики сказали это - кому надо, тому и сказали. Кроме того, тут ощущается некий пространственный разрыв, поскольку читатель мысленно еще находится с ушедшими бениными друзьями, а ему в это время предлагают посмотреть, как рассаживаются гости за свадебным столом. Дабы избежать этого, автор заменил упоминание о любовницах коротенькой констатирующей фразой: "И они вернулись через полчаса". А она позволяет читателю как уйти, так и возвратиться на свадьбу с людьми Бени Крика, без которых, оказывается, не садились за стол. Заправлявший свадьбой Король не мог позволить себе и гостям "выпивать и закусывать", пока его друзья вынуждены были за каких-нибудь полчаса обеспечить отключение воды и организовать поджог участка, да все это проделать так, чтобы ни "комар носа не подточил", ни пристав - "новая метла, что чисто метет".

Вопреки предостережению бывалых городовых, он опрометчиво начал свою службу на Молдаванке с облавы на Короля и теперь стоял "на противоположном тротуаре и покусывал усы, залезшие в рот. Новая метла стояла без движения, втянув голову в плечи". Но, если усы уж залезли в рот, то их, скорее, нужно пожевывать. Поэтому Бабель меняет "залезшие" на "лезшие" в рот усы, кончики которых действительно можно покусывать. Что же касается позы пристава, то, при всей свалившейся на него беде, он вряд ли позволил бы себе стоять на виду сбежавшейся на пожар злорадствующей публики, втянув голову в плечи, тем самым демонстрируя беспомощность, униженность и подавленность. Достаточно было бы только стоять и, явно нервничая, покусывать усы, что он по воле автора и делает во второй редакции рассказа... Но потом Бабель еще вернется к этому эпизоду, потому что вслед за одесскими "Известиями" знакомство читателей с рассказом "Король" продолжил московский журнал "ЛЕФ", который редактировал Владимир Маяковский.

Формально Бабель не входил и даже не примыкал к сформировавшейся еще в 1922 году литературной группе "Левый фронт искусства", Маяковский же не писал художественную прозу. Но он по себе знал, что значит изводить "единого слова ради тысячи тонн словесной руды", оценил если не "левизну", то новизну рассказов Бабеля и напечатал их в своем журнале.

Бабель сдавал рукописи в редакцию "ЛЕФа", по-видимому, по приезду в Москву осенью 1923 года, но к тому времени напечатанный в "Известиях" второй вариант рассказа "Король" еще не успел как следует "отлежаться", что было для писателя непременным условием доработки текста. Может быть, поэтому он на сей раз ограничился относительно незначительной правкой, разукрупнил показавшиеся ему громоздкими абзацы, уточнил некоторые пассажи... К примеру, поначалу он написал, что в ту злосчастную ночь налета во двор выбежала "дочь старика Сендера - Циля Эйхбаум". Только звучит это как-то уж очень серьезно, будто речь идет о застенчивой гимназистке, а не о появившейся пред очами налетчиков полуодетой дивчине, и в "Известиях" она уже названа только по имени: "Дочь старика Сендера - Циля". Но оставалась еще некоторая фамильярность по отношению к старому молочнику, и при подготовке рассказа для журнала Бабель заменяет его имя фамилией. В результате будущая невеста Короля предстает перед ним и читателями "Лефа" как "дочь старика Эйхбаума - Циля" - точней и без потери смысла короче, наверное, уже не сказать. В отдельных случаях Бабель введением одного только слова увеличивает смысловую нагрузку всей фразы. Так, сообщая о том, что Беня вернулся из Бессарабии в Одессу для того, чтобы выдать замуж свою сестру Двойру, страдающую базедовой болезнью, Бабель в дополнение к ранее приведенному диагнозу раскрывает ее сорокалетний возраст, дабы еще больше подчеркнуть трудность сего давно желанного, но казавшегося таким несбыточным мероприятия. Вновь обращается он и к эпизоду, в котором Беня Крик демонстративно является на пожар участка и проходит мимо пристава: "Доброго здоровьичка, ваше благородие, - сказал он благожелательно. - Что вы скажете на это несчастье? Это же кошмар..." Дважды это печаталось в такой редакции, но теперь Бабель вычеркивает "благожелательно" и вместо него вписывает "сочувственно", поскольку именно сочувствие издевательски-деланно выражает приставу Беня. А впоследствии, когда рассказ в очередной раз "отлежался" после публикации в "ЛЕФе", Бабель обращает внимание и на то, что Беня "тупо уставился на горящее здание, покачал головой и почмокал губами: "Ай-ай-ай". И он вычеркивает слово "тупо", справедливо полагая, что от человека, который так уставился на что-то, трудно ожидать проявления искренних или даже наигранных эмоций.

И.Бабель. 1933 г.

Журнал с рассказами Бабеля вышел в начале 1924 года. А в феврале Бабель и Маяковский одновременно оказались в Одессе, где встречались, виделись часто и говорили подолгу. Маяковский вспоминал, как в 1914 году впервые приехал сюда с футуристами и выступал в Русском театре, шокируя публику желтой кофтой, зычным голосом и необычными стихами. Бабель показывал ему "свою Одессу", они заходили в редакцию "Известий" и на Ришельевскую. Через много лет Бабель в письме к сестре вспоминал, как Маяковский "громадный и цветущий, приходил к нам еще в Одессе". Он остановился тогда в "Лондонской" гостинице, которая уже принадлежала Губкоммунотделу, но знаменитое свое название еще сохраняла и марку поддерживала. По вечерам здесь уютно горели у входа фонари, позже описанные Ю.Олешей в романе-сказке "Три толстяка", ресторан сверкал хрусталем, и постельное белье в номерах резало глаза белизной, что было важным для Маяковского, буквально ушибленного гигиеной. Перед отъездом он устроил у себя в номере прощальный обед, на который позвал Бабеля и своих одесских родственников - двоюродного брата, врача "Фабрично-заводской больницы Красного Креста" на Люстдорфской дороге Михаила Тихоновича Кисилева с дочерью Таней. Она оказалась за столом рядом с Бабелем, и тот все уговаривал ее есть шоколад, чтобы не заскучать, пока взрослые будут говорить "умных вещей". Но шоколад не помог, Таня взяла с тумбочки номер "ЛЕФа", пролистала, перечитала "Короля" и простодушно спросила соседа: "Исаак Эммануилович, а где сейчас Беня Крик?" Бабель грустно улыбнулся и показал пальцем на журнал - дескать, только тут. Не начинать же было рассказывать крамольную историю о том, как пять лет назад власти возвели прототип его героя в ранг командира Красной Армии, чтобы вскоре шлепнуть без суда и следствия, как последнего урку... После обеда все поехали провожать Маяковского. Он уселся вместе с Бабелем в пролетку и под звонкий цокот копыт о брусчатку Пушкинской улицы извозчик покатил их к вокзалу, где они еще продолжали беседу, выхаживая туда и обратно вдоль поезда...

Через несколько лет, когда его журналу уже "приказали долго жить", Маяковский с нескрываемой гордостью и вызовом публично вспоминал о том, что в то время, как Бабеля, по его словам, встречали в штыки в некоторых московских редакциях, "ЛЕФ" напечатал лучшие его рассказы". Бабель тоже не забыл об этой "обойме" из восьми рассказов, увидевших свет под обложкой журнала Маяковского, которая стала для него своего рода точкой отсчета. "Начало литературной моей работы я отношу к началу 1924 года, - писал он, - когда в 4-й книге журнала "ЛЕФ" появились мои рассказы "Соль", "Письмо", "Смерть Долгушова", "Король" и др." Все же предыдущие публикации, включая одесские, он, по-видимому, считал лишь разведкой мастерством и талантом. А журнал "ЛЕФ" был плацдармом, с которого Бабель стремительно завоевал литературную Москву.

В одном только 1925 году в Москве издали три сборника его рассказов. Один из них, выпущенный и через два года повторенный Госиздатом, включал десять рассказов, в том числе "Король". Талантливый актер не только волнуется перед каждым выходом на сцену даже в одной и той же роли, но постоянно оттачивает ее в рамках концепции и постановочных решений спектакля. Бабелю же всего в четвертый раз предстояло "играть" Беню Крика и других персонажей рассказа, только на сей раз уже перед десятью тысячами человек - таков был тираж сборника. И, как изъяснялся старый налетчик по кличке "Яша-делай ноги", доживавший свой век благообразным пенсионером на Большой Арнаутской улице, "не нужно далеко говорить", чтобы убедиться, что автор вновь "прошелся" по "отлежавшемуся" после "ЛЕФа" рассказу...

В кульминационный момент налета, когда "шестая корова с предсмертным мычанием упала к ногам Короля", между ним и выбежавшим во двор в одних кальсонах Эйхбаумом состоялся лаконичный, но красноречивый диалог, завершавшийся приглашением: "Зайди в квартиру, Беня". Но это слово, скорее всего, не из лексикона молочника Эйхбаума и, самое главное, в данном контексте являло собою точность, которая оборачивалась неточностью. Хозяину убиенных коров совершенно все равно было, куда позвать Беню - в квартиру, комнату, кухню или, как иногда говорили на Молдаванке, в калидор. Важно было увести его со двора, где сновали работницы и налетчики, где накал страстей подогревал несговорчивость Короля. Да и не затевают серьезный разговор, стоя в кальсонах при всем, пусть даже не самом честном, народе. Но, как утверждал Бабель, "фраза рождается на свет хорошей и дурной одновременно. Тайна заключается в повороте, едва ощутимом... Рычаг должен лежать в руке и обогреваться. Повернуть его надо один раз, а не два". И он поворачивает этот рычаг, после чего Эйхбаум уже приглашает Беню не в квартиру, а в помещение, где они договорились, но, как вскоре оказалось, не обо всем.

Через два дня Беня при полном параде явился к Эйхбауму, и "на смуглой кисти руки у него болтался платиновый браслет, осыпанный бриллиантами. Он просил у Эйхбаума руки его дочери Цили". Не говоря о том, что слово "рука" присутствует в соседних фразах, нужно заметить, что браслет на кисти не носят, скорее, четки. Только это явно не похоже на Беню, равно как платиновый браслет, осыпанный бриллиантами, даже для него "перебор". Еще подготавливая рассказ для "Известий", Бабель "удешевил" и водворил браслет туда, где ему должно быть: "Под его манжеткой сиял бриллиантовый браслет". Но и самый шикарный браслет, тем более под манжеткой, не сразу бросается в глаза при первом взгляде на человека, будь он даже самим Королем. И теперь Бабель "одевает" его в вызывающе-яркий костюм, а заодно выстраивает мизансцену в последовательности действий персонажа, который уже здоровается, потому что не таким уж хамом был Беня, называвший Эйхбаума не иначе, как мосье, да и пожаловал по деликатному делу: "Он был одет в оранжевый костюм, под его манжеткой сиял бриллиантовый браслет; он вошел в комнату, поздоровался и попросил у Эйхбаума руки его дочери Цили".

Последствием сего визита стала внезапная женитьба Короля и долгожданное замужество Двойры, чью свадьбу пристав пытался было омрачить облавой и в ответ получил пожар участка. Известие о нем принес молодой человек, который, как иронично заметил Беня, всегда имел в запасе пару слов: "Король... - это прямо смешно, участок горит, как свечка... Они вышли с участка человек сорок... и пошли на облаву; Так они отошли шагов пятнадцать, как уже загорелось..." После этой тирады еще со времени первой публикации рассказа следовал абзац, начинавшийся фразой: "Беня запретил гостям идти смотреть пожар". Но читателю это было не совсем понятно, поскольку никто из гостей такого желания, вроде бы, не выражал. Почувствовав это, Бабель дополнил возбужденный рассказ молодого человека любезным предложением "Побежите смотреть, если хотите...", которое, как мостик в японском саду, легко и изящно соединило "крутые берега" соседних эпизодов.

Окончание следует.

*Продолжение. Начало см. "Вестник" #3 (288), 2002 г.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(289) 14 февраля 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]