Главная страница

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(289) 14 февраля 2002 г.

Михаил ХАЙКИН (Массачусетс)

ИСТОРИИ ГОНЧАРНОЙ УЛИЦЫ

ПЕТУХ

Михаил Хайкин.
Родился в 1927 году в г. Витебске. Закончил артиллерийскую спецшколу и Московское Гвардейское артучилище. Тридцать лет прослужил в строевых частях Вооружённых сил. Заочно окончил филологический факультет Калининградского университета. Печатался в ряде газет. В Америке десять лет.

Вы часто вспоминаете свои детские годы? Я - да. Ну, не совсем, чтобы каждый день, но чем старше я становлюсь, а мне уже ой-ой сколько, тем чаще я вспоминаю своё детство, вспоминаю всех, кто был рядом со мной, и, конечно же, мою бабушку Либе Ханну. Какая у меня была бабушка! Она была строгая женщина, но, несмотря на все мои проказы, очень любила меня. Каждый раз, когда я приходил к ней, она восклицала: "Вэй из мир! (на идиш это - Горе мне). Этот сорванец опять пришел, опять он что-нибудь натворит. Ну, иди ко мне, мой Мойшелэ, я что-то припрятала для тебя". - И она запускала руку в карман своего передника и доставала из него покрытую хлебными крошками и ещё чем-то конфету. Это был какой-то волшебный карман. Из него можно было извлечь кусок сахара, моток ниток, луковицу, огарок свечи, краюшку хлеба и многое другое.

Бабушка жила на окраине Витебска, на Гончарной улице. Теперь улицы называют непонятно как. А раньше, если улица называлась Вокзальная, то не сомневайтесь, по этой улице вы обязательно придете на вокзал, а не на базар. Если улица называлась Пожарная, то на ней обязательно была пожарная команда. Гончарной эта улица называлась потому, что на ней когда-то жили гончары. Они брали глину с берегов Двины и изготовляли из неё горшки, кружки, глечики... Вы знаете что такое глечик? Глечик это кувшин для молока. В нём молоко будет холодным в самую горячую погоду. Вот что такое глечик. Но для этого, говорила моя бабушка, после молока надо его вымыть и насадить вверх дном на одну из досок забора.

На Гончарной улице жили в основном евреи. Жили там и белорусы и даже одна семья татар, но все разговаривали на идиш, другого языка я там не слышал. Это были ремесленники: сапожники, печники, столяры, кузнецы и даже один часовой мастер, чем Гончарная улица очень гордилась. Это был Соломон Рудерман. Он целыми днями сидел в своей маленькой мастерской и через лупу, зажатую между бровью и щекой, что-то высматривал и ковырял в часах. А по стенам у него висели и тикали, звонили и куковали различные диковинные часы. Мы, мальчишки, могли часами, уткнувшись носами в окно мастерской, смотреть на его работу. Но выходил сын Соломона Изя, все время жующий что-то четырнадцатилетний толстяк, и цедил сквозь зубы:

"Гей, газлоним (Эй, злодеи). Убирайтесь прочь! Вы заслоняете моему папе свет". Гончарная была небольшая тихая улочка, которая сбегала вниз, к Двине. Зимой её засыпало снегом, осенью она утопала в грязи, а весной и летом она зарастала травой, и по ней бродили козы, утки плескались в лужах, и петухи, разгребая конский навоз, громко подзывали своих курочек полакомиться зернышком или червячком. Куры были и у моей бабушки, и руководил ими петух. Но какой это был петух. Красавец! Может быть, где-то и есть петухи красивее, но я таких не встречал. Его ярко красный гребень был лихо сдвинут набекрень, как берет десантника. Длинные рубиновые сережки с белыми полосками у основания свешивались ему на золотистую шею, а золото шеи постепенно переходило в темносинюю спину и крылья. А хвост? Вы такого хвоста не видели. Густой и пышный, он поднимался вверх и по дуге опускался почти до земли, переливаясь всеми цветами радуги.

Красивый был петух, что и говорить. Но трус. Ему крепко доставалось от соседского петуха Гимельштейнов. Это был плюгавенький петушонок грязнобелого цвета, но драчун он был отменный. Каждый раз, перелетая через забор, чтобы поухаживать за бабушкиными курами, он затевал драку с нашим петухом. Тот вначале делал вид, что готов дать отпор нахалу, но стоило только этому забияке, чертя крылом по земле и нагнув шею, начать по кругу приближаться к нему, как этот красавец, эта бабушкина гордость бросал своих курочек и трусливо убегал. Кто знает, может быть, он просто не хотел связываться с наглецом или боялся в драке повредить свой великолепный наряд?

Мне было стыдно и обидно за нашего петуха, но это можно было перенести. Не мог я перенести другое. Сын Гимельштейнов, Лейзер, принялся дразнить меня - после того, как я прогнал его за жульничество, когда мы играли в "Чижика". Это игра такая была. Сейчас так не играют. Сейчас мальчишки играют в такие игры, о которых мы даже и не слыхали. Лейзер прятался за забором и, как только я появлялся во дворе, начинал кричать: "Ага! Унзерер гон гегаргет аерер (ага, наш петух побил вашего)!" Разве это можно было выдержать? И я стал думать о мести. Конечно, я мог подкараулить Лейзерку и отколотить его, но это, кроме неприятностей для меня, ни к чему бы не привело. И я придумал другое.

Один из бабушкиных сыновей, Липа, учился на художника. И вот я взял у него тюбик красной краски и кисточку. А потом я ухитрился изловить соседского злодея, когда он в очередной раз перелетел к бабушкиным курам. Тот барахтался и орал, пока я не надел ему на голову заранее приготовленную рукавицу. Петух затих и больше не шевелился. А я принялся за работу. Что вам сказать. Я не пожалел краски - разрисовал его, как художник-авангардист, и перебросил забияку через забор, куда он перелетел, отчаянно кудахтая. А я начал кричать: "Лезер бейзер гинтеле кук ви унзерер гон гегаргет айерер (Лейзер, злая собачёнка, посмотри как наш петух избил вашего)".

На крик выбежал Лейзер. Он глянул на своего петуха, а там было на что посмотреть, и с воплем побежал в дом. Через минуту из дома выскочила его мамаша, Зелда. Она глянула на петуха, схватилась за голову и закричала на всю улицу: "Ой, убили! Ой, убили! Ой, убили!" Сбежались соседи. "Кого убили? Кто убил?" - А Зелда продолжала кричать - "Убили! Убили! Убили!" Она вообще была неплохая женщина, но со странностями. Когда на неё находило, она начинала кричать одно и то же, как испорченная патефонная пластинка. Вот такие были у Зелды странности, и она продолжала кричать: "Убили! Убили! Убили!" На шум пришёл всеми уважаемый Соломон Рудерман. Вид у него был величественный. Он был в чёрном пиджаке с синими нарукавниками, чтобы не протирались рукава. Из под пиджака выглядывали "Цицес" - еврейский религиозный наряд. На голове у него была бархатная, расшитая серебром, ермолка, а на лбу красовалась, притянутая резинкой к голове, лупа. Он походил на какое-то неземное существо. При его появлении все утихли, даже Зелда перестала кричать - такой авторитет был у Соломона Рудермана. "В чем дело?" - спокойно спросил Соломон. - "Что за тумул (шум)?" "Убили", - печально произнесла Зелда. "Кого убили, мадам Гимельштейн?"

"Кого убили... Петуха моего убили!" - снова завелась Зелда. - Вот эти бандиты, - она ткнула пальцем в сторону бабушкиного дома, - убили моего петуха!"

"Покажите мне этого убитого петуха, - попросил Соломон, - Расступитесь пожалуста". - Все расступились и увидели... И увидели, как этот поганец, этот похотливый тип, на глазах у всех спрыгнул с одной курицы, взъерошился и погнался за другой. Раздался такой взрыв смеха, что воробьи, мирно чирикавшие в кустах сирени, испуганно разлетелись во все стороны. "Так это тот петух, которого убили?" - спросил Соломон, - "Представляю, как он себя вёл, когда был живой". И снова дружный хохот прокатился по Гончарной.

"Но он же весь в крови, - пробормотала сконфуженная Зелда, - что у вас, глаз нет?"

"А ну, поймайте мне этого ухажера", - попросил Соломон. Петуха загнали в сарай и, несмотря на его протестующие крики, поднесли к Соломону. Соломон внимательно осмотрел результат моей работы, сковырнул что-то, понюхал и сказал: "Успокойтесь, уважаемая Зелда. Это обыкновенная художественная краска". Потом он сделал паузу и продолжил: "Идун (евреи), на нашей улице живут люди разных профессий, дай Б-г им удачи во всех делах. Но художник у нас один, это Липа, сын уважаемой Либе Ханы. Но может ли Липа сделать такое? Я решительно заявляю: Нет! Липа очень культурный и вежливый молодой человек. Он берет уроки у самого реб Пена. Липа это сделать не мог. Так кто же это сделал? Мадам Бескина, - обратился он к моей бабушке, - ваш внук Мойше, дай Б-г ему вырасти здоровым, сейчас находится у вас? - И Соломон Рудерман замолчал, и все молчали. Потом он поднял указательный палец правой руки вверх и произнес: - Если, мадам Бескина, ваш внук Мойшеле, эта копвейтык (головная боль) нашей улицы находится у вас, то это его работа. Вот что я вам скажу, евреи".

А "головная боль Гончарной улицы" сидел в это время на чердаке и ожидал своей участи. Да, очень "любил" меня Соломон, и для того были веские причины. Но об этом в другой раз. Я ожидал, что меня накажут. Но, представьте себе, мне ничего не было. Даже наоборот. Я после этого случая прослыл среди своих товарищей чем-то вроде героя. А моя бабушка встала за меня горой. Она уперла руки в бока и подступила к Соломону.

- И что это вы такое говорите, реб Соломон? И как это у вас язык повернулся сказать такое про моего внука? Это подумать только, "копвейтык Гончарной улицы". Вы бы лучше за своим сыночком присмотрели. Можете даже через стекло, что у вас на лбу. - Бабушка была женщина спокойная, но если ей "наступали на мозоль", то она могла дать такой отпор, что об этом помнили долго. - И что это такое сделал мой Мойшелэ?, - продолжала она, надвигаясь на Рудермана, который как-то сразу утратил свой важный вид. - Подумаешь, а грейсе цорес (большое горе), он немного подкрасил этого петуха. Так он даже красивее стал. - И все рассмеялись. - Это же не петух, а срам один. Такого петуха даже а шикер (пьяница) Степан не стал бы держать. Он только то и умеет, так на курей прыгать. А толк какой? Вы же, уважаемая Зелда, из своих яиц цыплят вывести не можете, на стороне яйца покупаете. - И бабушка, повернувшись, торжественно пошла в дом. И все разошлись.

Гимельштейновский петух с того дня больше к бабушке во двор не залетал. Вскоре у Гимельштейнов появился довольно красивый рябой петух. А первый исчез. В суп попал, наверно. Впрочем, какой из него локшунсуп (суп с лапшей).

Июль-Август 2оо1г. North Andover.

МИКАДО

Вы знаете сколько стоила в прошлые времена вафля Микадо? Это была очень вкусная с ореховой начинкой вафля, и стоила она пять копеек. А сколько стоило зарезать по еврейским законам курицу? За эту услугу шойхеду (резнику) надо было заплатить двадцать копеек. Вы спросите: а какое отношение имеет вафля Микадо к курице, зарезанной по еврейским законам? И правильно сделаете, что спросите. Но не торопитесь, всё по порядку..

Первый раз немцы были в Витебске ещё в Первую мировую войну. И после их ухода в городе осталось много всяких опасных предметов: патронов, гранат, снарядов и т. д. А время было тяжелое. Произошла революция, и сразу не стало не только продуктов, но и керосина. И если учесть, что электричество было в то время большой редкостью, то вы поймете, как этот керосин надо было экономить. Вот люди и придумали коптилку. Бралась металлическая трубочка, в неё протягивали кнот (фитиль). Трубочку опускали в бутылочку с керосином и зажигали. Это приспособление давало больше копоти, чем света, за что её и прозвали коптилкой.

А надо вам сказать, что мой зейдэ (дед) Абрам был столяр. Он изготавливал различную мебель. Так вот, как-то он нашел у себя в мастерской металлическую трубочку, которую кто-то из его сыновей, а у него их было четверо, принес домой. Дед решил изготовить из этой трубочки коптилку. Он подул в неё - воздух не проходит. Поковырял гвоздём - забито чем-то. Тогда послушайте, что он сделал. Он вставил в трубочку гвоздь, зажал её в левой руке и ударил молотком по гвоздю. Раздался взрыв! Все, кто был дома, бросились в мастерскую, и когда рассеялся дым, они увидели дедушку, который стоял, подняв вверх ладонь, а на ней остался только большой палец. Трубочка оказалась запалом от гранаты.

Ну что говорить, вы сами понимаете, что работать столяром он уже не мог, и все заботы по содержанию семьи, а у них, кроме сыновей, были еще две дочки, легли на плечи моей бабушки, Либе Ханы. Что она только не делала, чтобы прокормить семью, но в то время, которое я помню, она продавала евреям, соседям по Гончарной улице, а фертул оф. Что это такое? В буквальном смысле это означает четвертая часть курицы.

Курица продавалась по частям. Не каждый еврей на Гончарной мог позволить себе купить курицу целиком. Так вот, шейка, лапки и потроха - одна часть, ножки - другая, крылышки - третья и грудка - четвёртая часть. Конечно, каждая часть имела свою цену. А потом бабушка шла по соседям, предлагая свой товар. И если у кого-нибудь на этот раз не было денег, то она говорила: "Ну что вы, мадам Гуревич. Берите, берите! Потом как-нибудь отдадите". И ей отдавали через неделю-две и даже через месяц. Поэтому у неё всегда было много покупателей. Конечно, за кредит она набрасывала пару копеек. Очень деловая женщина была моя бабушка Либе Хана. И что удивительно - она не вела никаких записей, но помнила, кто сколько ей должен.

Курица покупалась на базаре. Бабушка часто брала меня с собой покупать курицу. О, не скажите! Выбирать курицу это большое искусство. Бабушка с безразличным видом подходила к дядьке или тетке, брала курицу за лапки и говорила: "И вы мне будете говорить, что это курица? Да это же шкилет один, а не курица! Она же завтра подохнет!" Она переворачивала курицу вниз головой и дула ей под хвост, чтобы увидеть, какого цвета у неё кожа. Если желтая, то курица жирная. Это сейчас придумали какой-то холостерол, и не только жир, но и кожу от курицы выбрасывают. Это же смех один. Кому сказать... Чем курица худее, тем она сейчас дороже! Вы слыхали такое? Нет, ин амолыке ёрун (в прошлые времена) куриный жир и кожа от курицы шли в дело. Кожу от шейки начиняли мукой, смешанной с жиром, а остальную кожу пережаривали с луком. Получались грибенкес (шкварки). Шкварками заправляли кашу. Вы ели когда-нибудь тушенную "шейку" или гречневую кашу со шкварками? Нет? Попробуйте, и вы забудете про холостерол.

Бабушка засовывала палец курице под хвост, чтобы узнать, несушка она или нет. Если курица готова нести яйца, то она вкуснее. Когда курица ей подходила, бабушка начинала отчаянно торговаться, сражаясь за каждую копейку. Перемешивая белорусские слова с еврейскими, она обрушивала на продавцов такой водопад слов, что дядька или тетка не выдерживали этого напора и уступали ей. Курица засовывалась в кошелку, и нести её бабушка доверяла мне. А по дороге домой она с гордостью говорила, как она выторговала пару копеек. "Запомни, Мойшелэ, - говорила она, - грош рубль бережёт".

Вот так мы покупали кур. Теперь курицу надо было отнести к шойхеду. У бабушки был постоянный шойхед, и звали его Генах дер Гелер (Рыжый Генах). Это был высокий и мощный еврей, заросший рыжими волосами. На голове у него всегда сидел чёрный замусоленный картуз. Поверх видавшего виды пиджака был надет кожаный заскорузлый от крови передник. Его неопределенного цвета брюки с заплатами на коленях были заправлены в огромные растоптанные сапоги. Кур к Генаху носил я. Генах хватал курицу, связывал ей лапки, выщипывал у неё на горлышке перья и наливал ей в горло немного воды. Потом он произносил молитву, перерезал курице горло и вешал её на одну из досок забора.

Вот так носил я кур к Генаху и каждый раз отдавал ему двадцать копеек. И вот однажды я подумал: а чего это я ему курей резать несу? Что я, сам не смогу этого сделать? Тем более, что двадцать копеек, которые давала мне бабушка для расчёта, на дороге не валяются. Это ведь ого-го сколько! На них можно купить сразу четыре вафли Микадо. Бикицер (короче), я стал резать курей сам, соблюдая все правила, только что не произносил молитву и не вешал кур на забор.

Так продолжалось недели две-три. Я лакомился вафлями сколько хотел и угощал ими своих приятелей. Вафли я покупал, в целях конспирации, подальше от нашей Гончарной, на Канатной улице. В этом магазине продавцом работала Маня Шварц, полная дама с двойным подбородком. Мы, мальчишки, считали, что она такая, потому что сама ела все эти вкусности, которыми торговала. Я ходил в магазин на Канатную, потому что был уверен - там меня никто не знает. Но когда я пришел в пятый или шестой раз, Маня вдруг спросила: "Мойша, а кто тебе всё время даёт деньги на эти вафли?" "Бабушка", - промямлил я, и сердце у меня ёкнуло. "Вот видишь, Мойше, какая у тебя бабушка. Ты должен слушаться её и любить".

Я, конечно, любил свою бабушку. Да и понимал, что так долго продолжаться не может - но остановиться не мог.

Однажды вечером, когда все сидели за столом и пили чай, в дверь кто-то постучал, и в дом, нагнув голову, чтобы не удариться о притолку, вошёл Генах дер Гелер. Одет он был так, будто собрался в синагогу. Я его даже сразу не узнал, а когда узнал, то сердце моё, как говорят, ушло в пятки. Я понял, почему он пришёл. Бабушка пригласила его к столу, предложила ему чаю. И когда он взгромоздился на стул, между ними состоялся примерно такой разговор.

- Как Вы поживаете, мадам Бескина, - начал Генах, - как Ваше здоровье, как Ваши дети?

- Слава Б-гу, ничего, все живы и здоровы.

- А как Ваш гешефт (бизнес)? Почем сейчас куры на базаре?

- Знаете, как когда. Но я умею торговаться. Вот только вчера я такую курицу выторговала, что заработала на ней почти два рубля.

- Что Вы говорите! Я всегда всем говорю, что Вы, мадам Бескина, очень умная женщина, дай Б-г Вам здоровья и удачи во всех делах. Но я хочу спросить у Вас один вопрос. Чем это я Вас так обидел, что Вы перестали носить ко мне кур?

Бабушка очень удивилась.

- Как так перестала, реб Генах. Вот только сегодня я...Мойшеле? - и она обернулась ко мне. Но от меня уже и след простыл.

Что вам сказать. За всё надо платить. Мне пришлось расплачиваться своими ушами, и они несколько дней горели у меня так, что, по-моему, светились в темноте.

А вы спрашиваете, какое отношение может иметь вафля Микадо к курице, зарезанной по еврейским законам...

Август-Сентябрь, 2001г. Salem.

Лие, жене и другу.

ПОСЫЛКА ИЗ АМЕРИКИ

События на Гончарной улице случались не часто, но всё же случались. Случались и случались. И ничего в них особенного не было. Но то, о чём вдруг узнали её обитатели, сказалось не только на их настроении, но и на поведении. Всё произошло после прихода почтальона. Я вам скажу, что, если в кои времена к нам забредал почтальон, то, поверьте мне, не надо было долго ждать, чтобы все знали не только к кому он приходил, но и что он принёс, от кого это и что в этом. Это было не ахти какое, но всё же событие. О нём помнили несколько дней. Теперь вы поймёте, какое волнение началось на Гончарной, когда от дома к дому пробежал слух, что почтальон принёс Фримке Гохберг извещение на посылку. И как вы думаете, откуда посылка? Посылка эта, к вашему сведению, пришла не лишь бы откуда-нибудь. Она пришла Фримке от её братьев аж из самой Америки! Из Голденэ Ланд (золотой страны), где все миллионщики. Ну не все конечно, но дай нам Б-г иметь столько, сколько их там.

Эта новость зацепила многих. И не столько из-за того, откуда она пришла, сколько из-за самого адресата. "Ай, что Вы мне говорите! - восклицали, обсуждая это событие, - Ну, и что из того, что у неё там два брата. У каждого из нас, если хорошенько покопаться, там кто-то есть. Но, я извиняюсь, Вы можете мне назвать кого-нибудь на нашей улице, кто бы получил посылку оттуда? То-то же! Нет, здесь что-то не так".

Я думаю, что если бы эта посылка пришла кому-нибудь другому, ну, скажем, Соломону Рудерману, это было бы для многих не так досадно. Конечно, тоже было бы немного, но всё же не так. Как ни как, а часовой мастер, много ли таких. Так нет же, посылка пришла-таки этой Фримке. Хотя я вам скажу, что против неё на Гончарной никто ничего не имел. Она была спокойная, работящая и очень даже симпатичная женщина, которая фактически одна зарабатывала офун гицое (на жизнь). Её муж, Юзек, постоянно сидел без работы. О ней вообще никогда не велись разговоры, а тут как прорвало. В каждом доме только и разговоров про Фримку и про посылку. И когда кто-либо, пытаясь успокоить эти страсти, говорил, мол, подумаешь, какое счастье эта посылка, что о ней столько разговоров, - ему немедленно "затыкали" рот. Его никто и слушать не хотел.

Когда Фрима принесла посылку, к ним в дом набилось столько любопытных, что, как говорится, не было места куда яблоку упасть. Всем очень хотелось узнать, что Фримке прислали из Америки. Я не запомнил всего содержимого. Только пальтишко, которое, к зависти девчонок со всей улицы, долго носила их дочка, Лэя. Это пальто врезалось в память из-за больших перламутровых пуговиц, которые я несколько раз пытался срезать для игры в "маялку". Была у нас такая игра. Пуговицу завязывали в тряпочку и подбрасывали ногой, кто больше подбросит.

Ну, а Фрима написала братьям письмо. Что она им написала я не знаю, но почти каждый месяц она стала получать от них посылки. Вот это уже Гончарная не могла перенести. Одну ещё туда-сюда, но столько... "Вы только посмотрите на эту Фримку, - возмущались между собой соседки, - её же просто забросали этими посылками. Нет, Фримочка, мы тоже можем там кое-кого найти". И на Гончарной начали искать.

Если раньше мало кто интересовался своими родственниками, то теперь у всех вдруг проснулись горячие родственные чувства. Всех охватило сильное желание узнать, где находится их близкая родня, с которой они давно потеряли связь, дальняя, о которой они только слышали, и очень дальняя, которая была для них, как говорила моя бабушка Либе Хана, пункт ви амолыкер шней (точно, как прошлогодний снег). Уж очень хотелось найти хоть кого-нибудь из американских родственников. Настойчивее всех в этом были жёны, которые просто въедались в своих мужей. "Только не говори мне, что там у нас никого нет, - напирала бабушкина соседка Зелда на своего мужа. - У двоюродной сестры твоей бабушки Гуте Рохул, Двейры, нам на долгие годы, было не то восемь, не то десять детей. И ты хочешь мне сказать, что никого из её детей, или детей этих детей там нет? Не морочь мне голову, я тебя умоляю". Такие разговоры велись во многих семьях.

Одним словом, спокойная жизнь на Гончарной осталась в прошлом. О чём бы ни заходил разговор, он всегда переходил на Фримку и посылки из Америки. И кто знает, чем бы это всё закончилось, если бы не Соня, мамаша Юзека, которая жила вместе с ними. Дело в том, что Фрима не всё продавала, из того что ей присылали. Кое-что она оставляла себе, а кое-что раздавала своим дальним родственникам. Раздавала, так раздавала. Это её дело. Но мамашу Юзека это очень задевало. Почему? А вот почему. У Сони был ещё один сын, Яша. Он жил в Ленинграде, работал в каком-то институте, жил хорошо и знать ничего не хотел не только про своего брата, но и про свою мамашу. Но у Сони, как у каждой идеше мамэ, болело за него сердце. "Почему это твоя красотка, - принялась она "пилить" Юзека, - всё раздаёт только своим и нисколько не думает про твоего брата? Что там от них отвалится, если она напишет, чтобы Яшеньке прислали пару ботинок?" Фрима очень не хотела соглашаться, но её всё-таки уговорили. И хотя она не любила "этого Яшеньку" (а за что его можно было любить), она, скрепя сердце, согласилась. "Так хоть узнайте, какой размер ему нужен". И в Ленинград отправили письмо.

Теперь послушайте, что было дальше. Яша получает это письмо, и что он делает? Он бежит на Витебский вокзал, садится в поезд, и утром он уже на Гончарной. Вы думаете, что он приехал специально, чтобы сказать спасибо за заботу и дать размер ботинок? Авадэ (как бы не так). Он устроил им такой скандал, что было слышно на другом конце улицы. О чём он кричал? Он кричал, что сейчас не то время, чтобы иметь братьев в Америке и тем более получать оттуда посылки, что это могут делать сейчас только мешугоим (ненормальные), что за этими посылками они совсем не подумали про него. Показывая пальцем на потолок, он воскликнул: "не дай Б-г, там об этом пронюхают!.." Может быть он был прав, кто знает.

После долгих уговоров Фрима согласилась отказаться от посылок, а Яша обещал маме помогать. Помог, так же как вам. Правда, как-то прислал почти новый портфель из свиной кожи с припиской: "Продайте, а деньги отдайте маме". Фрима долго не могла его сбыть и в конце концов обменяла его у дядьки на вязанку дров, которые крестьяне носили по домам. "Мабыць згадица валёнки падшыць", - сказал он и пообещал принести ещё две, но принёс одну.

А на Гончарной что? А на Гончарной, как только Фрима перестала получать посылки, нервозность как рукой сняло. Женщины даже повеселели, и все вздохнули с облегчением. Ароп а ёх! (конец заботам). И жизнь опять потекла своим привычным путём.

Ноябрь 2001г. Salem.

ЭСКАДРОН

Вы знаете, о чем сейчас поют мальчишки? Я лично не знаю. Мне кажется, что они вообще ничего не поют. Они слушают. Это я вижу по своим внукам и их товарищам. И не потому, что они не хотят петь, или слуха у них совсем нет, или они вообще петь не любят. Нет. Просто большинство современных песен петь нельзя. В них, на мой взгляд, нет ни мелодии, ни смысла. Вы не согласны? Тогда назовите мне современную песню, которую бы пели мальчишки по всей стране. Ну, может быть, найдется пара таких песен, хотя лично мне они неизвестны. Когда я был мальчишкой, таких песен было много. И какие это были песни!

"Каховка, Каховка - родная винтовка.
Горячая пуля лети.
Орел и Либава, Каховка, Варшава -
Этапы большого пути".

Или эта:

"В степи под Херсоном высокие травы,
В степи под Херсоном курган.
Лежит под курганом, заросшим бурьяном,
Матрос Железняк, партизан".

А эта?

"Дан приказ ему на Запад
Ей в другую сторону.
Уходили комсомольцы
На Гражданскую войну".

Но больше всего мы, мальчишки с Гончарной, любили такие песни, где пелось о лихих кавалерийских атаках, стремительных погонях и яростных сабельных сражениях. Мы даже играли под эти песни.

"Эх, тачанка-ростовчанка,
Наша гордость и краса.
Конноармейская тачанка -
Все четыре колеса."

"Тачанка" - это четверо пацанов с верёвками-вожжами, пропущенными через шею под мышки. Они нетерпеливо топчутся босыми ногами в дорожной пыли, готовые рвануть вперёд. Лихой возница крепко держит вожжи двумя руками. У отважного пулемётчика в руках - палка-пулемёт. Все они ждут команды. И вот, наконец, долгожданное "Вперёд!"

"Ты лети с дороги, птица,
Зверь, с дороги уходи.
Видишь, облако клубится,
Кони скачут впереди".

Скачет, мчится четвёрка горячих коней, запряженная в боевую колесницу. Вот она выскочила на пригорок, лихо развернулась перед цепью наступающих врагов и...

"И с налёта, с поворота
По цепи врага густой
Застрочил из пулемёта
Пулемётчик молодой".
Тра-та-та-та-та!

А однажды мы даже начали играть в казаков, так нам понравилась песня о них. Правда, казаками мы были очень недолго.

"Скачут сотни из-за Терека реки.
Под копытами дороженька дрожит.
Едут с песней молодые казаки

В Красну Армию республике служить", - горланили мы, гарцуя по Гончарной. И надо же так случиться, что навстречу нам повстречался Мулин дед, Гирсул. Он остановился, а мы продолжали, - "Газыри лежат рядами на груди. / Треплет ветер голубые башлыки". Что такое башлыки и газыри мы не знали. Правда, Муля говорил, что это очень важная вещь, как козыри в картах, но мы ему не верили.

"Красный маршал Ворошилов посмотри / На казачьи богатырские полки", - продолжали мы распевать. Мы должны были ещё спеть, как "Встретят вражескую конницу в упор / Наши острые каленные клинки", - но Гирсул вдруг закричал:

- Самуил, во что это вы играете, хотел бы я знать?

- В казаков! - гордо ответил Муля.

- В казаков?!

- Да, в казаков. А что?

- И ты, значит, казак? А они кто? - и он указал на нас.

- И они то-оо-же. - проблеял Муля. Он хорошо знал своего деда.

- Ну, раз вы все казаки, - сказал Гирсул таким тоном, что нам всем стало не по себе, - раз вы все казаки, повторил он, повышая голос, - так идите и грабьте наши дома, таскайте нас за пейсы! - уже гремел он на всю Гончарную. - Ничего умней придумать не могли, как играть в этих погромщиков и бандитов. А ну, марш по домам!"

Понурив головы, мы разошлись, толком ещё не зная, за что на нас так обозлился Мулин дед. А потом узнали. Мне о казаках рассказала моя бабушка.

- Бобелэ, - оправдывался я, - мы же играли в красных казаков, а красные казаки совсем другие.

- Красные, белые, зелёные, - сказала бабушка, - Хрен редьки не слаще. Все они одинаковые. И послушай меня, Мойшелэ, и запомни, что я тебе скажу: "Сколько волка не корми, всё равно в лес смотрит". Мудрой женщиной была моя бабушка Либе Хана. А в казаков мы больше не играли и песню эту больше не пели. Через много лет у Игоря Губермана я прочитал: "Дрожит и яростно храпит / Казацкий конь при слове жид".

У нас появилась новая песня и новая игра. Мы стали эскадроном кавалеристов-будёновцев. В этот эскадрон принимался тот, кто, во-первых, носил сделанный из газеты шлем-будёновку. Во-вторых, имел шашку и маузер. Мы их выстругивали из дощечек от ящиков. В-третьих, имел подходящую палку-коня. В-четвёртых, умел одним ударом срубить лопух или крапиву. И в-пятых, не хныкал, если случалось ушибиться или оцарапаться.

И-и-и-ех! "Пролетают кони да шляхом каменистым" - ах вы кони, кони, кони - палка, просунутая между ног и зажатая в левой руке.

И-и-и-ех! "В стременах привстал передовой", - и ладошка козырьком ко лбу, и пристальный взгляд вперёд. Вот он увидел врагов. "Шашки к бою!"

И-и-и-ех! "И поэскадронно бойцы-кавалеристы" - и один за одним, один за одним, а потом врассыпную.

И-и-и-ех! "Отпустив поводья, вылетают в бой" - и изо всех сил вперёд, вперёд, вперёд на врага! Скоком, скоком, скоком через ножку! На голове будёновка, в правой руке шашка, за поясом маузер.

У-р-р-а! "В бой за Родину", - наклон вправо и удар шашкой по лопухам.

У-р-р-а! "В бой за Сталина", - наклон влево и удар шашкой по крапиве.

"Боевая честь нам дорога", - и без задержки вперёд, вперёд!

"Кони сытые бьют копытами", - и босиком, босиком, босиком по дорожной пыли и выгоревшей траве.

"Встретим мы по-сталински врага!" - Вот так!

Разгромив врагов, эскадрон с песней возвращается домой.

"То не ветер по полю гуляет,
По дороге пыль метёт.
Это наша, наша удалая,
Удалая конница идёт".

Идёт рысью удалой эскадрон отважных кавалеристов - еврейские мальчишки верхом на палочках. Радостные и счастливые гордо сидят они на своих боевых конях. И вдруг, как обухом по голове, Шмыр. Он сидит у своего дома и смотрит на нас. "Пабач, кум, - говорит он, - як гэтыя жидяняты абрэзанныя рагулялися. Мабыць трохи их били". Мы тогда не поняли весь зловещий смысл этих слов, но от них на нас дохнуло такой тёмной злобой, что наши ребячьи сердечки сжались от страха. Что скрывалось за этими словами, мы по-настоящему узнаем лишь через несколько лет, когда мужчин и женщин, взрослых и детей будут убивать только за то, что они родились евреями.

...Но когда это ещё будет. А сейчас, ну что взять с сорванцов, они уже и забыли зловещие слова. Эскадрон отважных будёновцев возвращается с победой. Его бойцы весело горланят на всю Гончарную:

"Нас не трогай, и мы не тронем,
А затронешь - спуску не дадим.
И в воде мы не утонем,
И в огне мы не сгорим".

Сентябрь-Октябрь 2001г. Salem.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(289) 14 февраля 2002 г.