Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(289) 14 февраля 2002 г.

Николай КАВЕРИН (Москва)

СВОБОДУ НЕ ПОДАРЯТ

"ГЕНРИХ НАЧИНАЕТ БОРЬБУ"

Николай Вениаминович Каверин родился в 1933 г. в Ленинграде. Учился в 1-м Медицинском институте в Москве. Работает зав. лабораторией в Институте вирусологии им. Ивановского. Д-р медицинских наук, профессор, член-корр. РАМН.

Повесть под таким названием была в предвоенные годы напечатана в журнале "Костер". Или, может быть, в журнале "Пионер". В повести рассказывалось о немецком мальчике, который живет в гитлеровской Германии и думает, что все в Германии хорошо. Но постепенно действительность открывает ему глаза, он начинает понимать, что порядки в стране - несправедливые. И тогда он, естественно, начинает помогать подпольщикам-коммунистам в их нелегкой борьбе.

Я уже умел читать и читал все, что попадалось под руку. Помню, что прочтя эту повесть, я ощутил некоторую неловкость за мое незаслуженное счастье. Ведь это же надо, как повезло! Я вполне мог бы родиться в капиталистической стране и должен был бы, как этот несчастный Генрих, постепенно самостоятельно разбираться, что к чему. И еще неизвестно, разобрался бы или нет. А вместо этого такое везение - родился в стране победившего социализма, скоро вступлю в пионерскую организацию, а там и в комсомол (а не в гитлерюгенд, как Генрих). И все это - без всяких моих особых усилий. Просто родился, где надо.

Я действительно вступил в пионеры, потом в комсомол. Картина мира оставалась, в общем, цельной. Но появились какие-то шероховатости. В 1946 году вышло постановление ЦК ВКП(б) о журналах "Звезда" и "Ленинград", обличавшее Зощенко и Ахматову. Мои родители дружили с Михаилом Зощенко, а старшая сестра зачитывалась стихами Ахматовой. В 1948 году сессия ВАСХНИЛ разгромила генетику. В 1950 году - "павловская" сессия АМИ, разгром физиологии. Я собирался поступать на биофак МГУ. Моя сестра и ее муж, медики-аспиранты, обсуждали все эти события со своими друзьями. Было ясно - громят передовую науку, и руководство страны это одобряет. Как же так?

Действительность наносила удар за ударом по пионерско-комсомольской картине мира. И, к моему неудовольствию, в мыслях то и дело начал появляться, как черт из табакерки, давно забытый Генрих, сообразивший, с большим опозданием, где он живет.

В марте 1953 года умер Сталин. Константин Симонов написал, что теперь у советской литературы будет одна задача - создание образа Вождя. Но имя вождя мгновенно исчезло со страниц печати. Как будто такого человека вообще никогда не было. А в апреле к нам на занятия по военному делу (я был студентом второго курса 1-го Московского медицинского института) ворвался опоздавший на занятие огромный хоккеист Витька Гончаров. Едва войдя, от двери, он крикнул преподавателю: "Иван Степаныч! Врачей-убийц освободили!" Преподаватель, генерал-майор в отставке Остапенко, командовавший в войну танковой дивизией, а до и после войны переживший сталинские чистки армии, ответил ровным голосом: "Толково! Толково!". И начались новые времена.

Новые времена начались с больших странностей. Сразу стало выясняться, что есть "верхи" и "низы". Этого не должно было быть. Это до революции были "верхи" и "низы". Но "верхи" ниспровергнуты, стерты в порошок революцией и гражданской войной. И теперь мы все, как единая армия, ведем борьбу за счастье человечества, под руководством Вождя. В армии есть, конечно, командиры, но не может быть "верхов" имеющих свои собственные интересы. Но вот Вождя больше нет, а "верхи", кажется, все-таки есть. Или что-то очень похожее. Вот появилась пьеса Зорина "Гости", в которой лица, занимающие высокие посты, выглядели корыстными негодяями. Последовал разгром, но какой-то не совсем обычный. За обличениями и идеологическими ярлыками чувствовалась обида за своих. Еще сильнее это чувствовалось, когда громили повесть В.Дудинцева "Не хлебом единым". Но к тому времени слово "начальство" (еще не "номенклатура") было уже у всех на устах.

Наши языки постепенно начали развязываться. До апреля 1953 выходить в разговорах за "рамки" было страшновато. Не столько, что донесут и посадят, сколько что примут за стукача. А уж там и донесут, чтобы раньше не донес. Но как-то стало понятно, что "рамки" раздвигаются. И не слышно, чтобы сажали, а кого-то выпускают, как "врачей-убийц"!

Лето 1953 года было для нас вовсе не "холодным", в военных лагерях под Слуцком стояла страшная жара. Арестовали Берию. Нам зачитали перед строем официальное сообщение и распустили. Наш взвод лежал на траве в ожидании следующего построения, и моя голова оказалась близко от уха Марка. Я решился - спросил его едва слышным шепотом: "Как ты думаешь, в чем тут дело?" И он сказал, что он думает! Он думал, что это означает новую закрутку гаек, и что послабления последнего времени были, наверно, инициативой Берии, а теперь все опять закрутят. Как сейчас выясняется, Марк был не так уж неправ, хотя в хрущевские времена мы над ним подсмеивались, вспоминая эти слова. Но тогда важно было не это! Важно было, что мы можем это обсуждать. А нам столько надо было обсудить. "Верхи", "низы". В какой стране мы живем, справедливый ли у нас строй. А если нет? Генрих, помнится, не колебался.

УЧЕНИЕ ТРИЗМА ВСЕСИЛЬНО

Уж что мы знали точно - это что для успешной революционной борьбы нужна, прежде всего, правильная революционная теория. А иначе ничего не выйдет. Получится как у Болотникова или Разина. Или как у народовольцев. Это еще в лучшем случае. Теория, конечно, была - исторический материализм. Нам ее объясняли на уроках истории в школе, а потом, очень подробно - на кафедре марксизма-ленинизма. Теория была убедительная. К тому же о других теориях мы имели самое смутное представление. Но вот беда - согласно истмату, мы уже совершили прыжок из царства необходимости в царство свободы. А если посмотреть вокруг - нет, не совершили. Видимо, классики чего-то недоучли. Чего?

Шел 1954 год, ни книга Милована Джиласа "Новый класс", ни "Номенклатура" Васленского еще не были написаны. Да они до нас и не дошли даже после публикации. Трактат "Русский путь к социализму", который тогда приписывали (неверно) академику Варге, и в котором развивались сходные идеи, дошел до нас много позднее. Но, видимо, эти идеи носились в воздухе. Сам "новый класс" вяло отрицал свое существование, но при этом бросался в глаза на каждом шагу.

На разработку нового варианта передового учения у нас ушел почти год. Самиздата еще не было, мы писали для себя. Зато в последующие "самиздатовские" годы нам много раз приходилось уничтожать все, что могло бы привлечь внимание всевидящего ока, и ни одна строчка из написанных нами в середине 50-х годов теоретических построений не сохранилась. Тем не менее, восстановить основу нашей доктрины нетрудно. Она отличалась от классической истматовской только небольшим специальным довеском и выглядела примерно так.

Что в историческом процессе главное? Известно, классовая борьба. А вокруг чего она ведется, из-за чего весь сыр-бор? Известно, из-за прибавочного продукта и способов его присвоения. Оно, это присвоение, при каждой новой исторической формации делается все более и более маскированным. При рабовладельческом строе видимость такая, что прямо весь произведенный продукт, не только прибавочный, нагло отбирается у несчастного раба и потребляется подлым угнетателем-рабовладельцем. На самом-то деле, как понятно любому марксисту, это не так - раб ведь тоже грызет какие-то зерна и укрывает тело каким ни на есть рубищем, а значит - он потребляет часть произведенного продукта. А рабовладелец забирает только прибавочный продукт. Но кажется, будто он забирает все.

При феодализме такой иллюзии уже нет. Все предельно четко, никакой маскировки. Вот барская запашка, на ней крепостной крестьянин производит прибавочный продукт для барина. А вот тот клочок земли, на котором он в лунные ночи трудится для себя.

На следующем этапе, при капитализме, опять появляется маскировка, но уже обратная. Рабочий получает заработную плату. Сколько заработал, столько и получил. Кажется, что никакого присвоения прибавочного продукта и нет. Но не тут-то было! Из-за угла выскакивают Маркс и Энгельс, и хватают за руку хитрого капиталиста, который уводит прибавочную стоимость в свой карман, оставляя пролетарию жалкий прожиточный минимум.

Стало быть, такие три этапа. На первом весь продукт кажется захваченным подлыми эксплуататорами. На втором - ясно видно, что они захватили, а что нет. На третьем - кажется, что ничего не захвачено, и нужны классики с бородами, чтобы уворованная часть обнаружилась. Ну а дальше? Дальше пролетарская революция, эксплуататоры ликвидированы, присвоения прибавочного продукта больше нет? Как бы не так! Это классики так думали, но они ошибались. Это просто следующий этап маскировки, новая хитрость эксплуататоров. Теперь они уже не рабовладельцы с палкой, не феодалы с плеткой, и не своекорыстные собственники-буржуи. Они - коллективный собственник, наше родное начальство, нахально распределяющее произведенный продукт по своему начальственному разумению, забирая жирные куски себе и оставляя рабочему прожиточный минимум, крепостному-колхознику - репку с приусадебного участка, а рабу-зеку - пайку и бушлатик. Маскировка еще более тонкая, чем при капитализме, даже Карл и Фридрих не могли ее предвидеть. И тут на арену истории выходим мы - без бород, но с самомнением не на много меньшим, чем у классиков.

Способ, посредством которого надлежало осуществить то, что не могли сделать "растяпы-большлевики" - перейти от векового угнетения к равенству и свободе - представлялся достаточно очевидным. Стоит только установить эффективный контроль общественности над государственным аппаратом - и дело в шляпе! Начальство больше не сможет отхватывать прибавочный продукт по своему усмотрению, и наглая эксплуатация трудящихся прекратится навсегда. Конкретные шаги тоже очевидны. Советское начальство надо гнать в шею, КПСС распустить, КГБ разогнать, цензуру отменить, провести свободные выборы с несколькими кандидатами на одно место. Интересно, что экономические проблемы, или, скажем, вопрос о частной собственности не занимали нас ни в малейшей степени. В этом отношении мы все еще были полноразмерными комсомольцами. Да и в отношении средств достижения нашей политической цели мы не выходили за пределы ленинской схемы - революционная теория, организация революционеров, пропаганда и так далее.

Наши теоретические построения, при всей их наивности, имели одно несомненное достоинство. Они ориентировали нас не на пассивное ожидание благотворных действий советского начальства, а на активную борьбу за свободу. Мы видели, что руководство страны склонно отказаться от крайностей сталинского режима, но не верили, что оно способно далеко продвинуться в этом направлении. Не могут они всерьез сдвинуть страну в сторону демократических реформ - ведь это будет противоречить их классовым интересам! Одним словом. "либеральных иллюзий" в отношении начальства у нас не было. Как говорилось в одной из тогдашних полуфольклорных песен, "свободу не подарят, свободу надо взять!" Песня была про французских партизан, слова были взяты из романа И.Эренбурга. Но мы любили ее не за это.

Теория была практически готова, оставалось дать ей название, желательно с окончанием на "изм". Мы проходили в это время инфекционные болезни, и Сева нашел в учебнике подходящее слово. Судорога челюстных мышц при столбняке называется "тризм". Было очевидно, что борьба нам предстоит не шуточная. Придется сжать зубы и терпеть, играя желваками. Кроме того, нас сначала было трое - Сева, Борис и я. Три основоположника. Название "тризм" можно было производить и от слова "три". Мы сочли термин пригодным для обозначения и нашей верной революционной теории, и будущего могучего революционного движения. В его конечной победе мы не сомневались - уж на этот-то раз удастся, наконец, покончить с угнетением человека человеком! Разногласия у нас возникали только по поводу конкретных сроков и перспектив.

Сева однажды принялся широко обрисовывать нашу будущую деятельность после окончательной победы, а я, чтобы спустить его на грешную землю, осторожно дал понять, что мы-то сами вряд ли сумеем свергнуть советскую власть. Наше святое дело, конечно, победит, и свобода восторжествует, но мы, скорее всего, до этого светлого часа не доживем, поскольку к тому времени сложим головы в борьбе. Сева несколько скис, в глазах появилась грусть, нос опустился. Эта перспектива, видимо, не слишком его вдохновляла. Но почти сразу его взгляд оживился снова, нос вскинулся, и он сказал: "А может еще и свергнем?"

ПРАВДА О СОБЫТИЯХ

Листовка называлась "Правда о событиях в Польше и Венгрии". Всего несколько копий, написанных печатными буквами от руки, под копирку. Мы знали, что шрифт пишущей машинки легко идентифицировать. Борцы с самодержавием использовали для печатания листовок гектограф, и мы, конечно, попытались им подражать. В 15-м томе энциклопедии Брокгауза и Эфрона, между "Гектар - метрическая мера в 100 аров" и "Гектокотиль - см. Головоногiя", имеется краткое, но вполне вразумительное описание гектографа: 1 ч. желатины, 2 ч. глицерина, 1 ч. воды. Но то ли советские желатин и глицерин были не той кондиции, то ли чернила были не совсем анилиновые - но не получалось у нас "до 100 оттисков, но только первые 30-50 отчетливы". У нас всего-то получалась дюжина, а отчетливых - ни одного. Пришлось писать от руки, печатными буквами.

События, действительно, начались не в Венгрии, а в Польше. Были волнения рабочих, забастовка в Познани. Венгрия тоже бурлила. Студенческие демонстрации, рабочие советы. Шел октябрь 1956 года. Советские газеты были заполнены обычным подлым враньем. Впрочем, в тоне вранья чувствовалась некоторая растерянность и неуверенность. Вранью, конечно, хотелось противопоставить правду - хотя бы в виде нескольких листков, накарябанных печатными буквами. Но это было не главное. Главное было - вот оно! Так и есть! Все так, как мы и думали! Вот оно - первое выступление трудящихся, польских и венгерских, против "коллективного собственника - начальства". История течет в соответствии с нашей революционной теорией. Как же мы можем остаться в стороне? Разве Энгельс устранился от участия в революции 1848 года?

Мы решили, что распространять листовки в нашем 1-м Медицинском было бы слишком рискованным делом. Вычислят! Другое дело - 2-й Медицинский. Мы были твердо уверены, что ни один следователь КГБ, узнавший, что во 2-м Меде появились листовки, не сумеет сообразить, что их могли раскидать ребята из 1-го Меда.

Вообще-то хватило бы и одного человека, но пошли все трое - Сева, Борис и я. Часть листовок была вложена в журналы "Советский воин" и "Работница", по одной листовке на каждый экземпляр журнала. Листовки торчали из журналов косыми углами. Мы разложили их в полутемной пустой аудитории 2-го Меда и здании на Усачевке и вышли на улицу, стараясь идти непринужденно, легкой походкой.

ВАМ, МОЛОДЕЖИ, ТРУДНО

К этому времени мы знали, что мы не одиноки в борьбе за правое дело. ХХ съезд вызвал сильное брожение в умах, особенно среди студенческой молодежи. Наш красноречивый лектор-марксист, доцент Козлов, даже сказал однажды на лекции: "Мы, старые члены партии, легко меняем свои убеждения, а вам, молодежи, трудно". Он, видимо, хотел сказать, что для старых членов партии рассказанное Хрущевым на ХХ съезде было не столь уж ново и неожиданно, они многое знали о тридцатых годах. Но мы, конечно, поняли его буквально. Правильно сказал доцент, ясное дело, большевики меняют свои убеждения по указке сверху. А мы сами разработали новую революционную теорию, нам больше и менять ничего не надо.

Молодежь, между тем, искала выход из трудностей. На мехмате МГУ два студента, Белецкий и Стоцкий, вывесили самочинную стенгазету. Мы попытались установить с ними связь, и я даже встречался у станции метро с их связной, девушкой Луизой с зелеными глазами. Но связь как-то не установилась. Было не очень ясно, как могла бы выглядеть наша совместная деятельность. Ходили слухи о листовках на истфаке МГУ. Говорили, что какой-то парень на собрании в Теплотехнической лаборатории поставил вопрос об ответственности нынешних членов Политбюро за нарушения законности при культе личности. В Ленинграде мой школьный друг Толя и три его приятеля сумели разбить гимнастической гирей огромную мраморную мемориальную доску, установленную в память выступления товарища Сталина, и удрали от преследования, бросив гирю под ноги отчаянно свистящего милиционера.

Но все это были лишь отдельные выступления, нарастающего движения не получалось. Власть либо не замечала их (как наши листовки), либо легко подавляла. На истфаке МГУ были арестованы участники группы Краснопевцева. В 1957 году в Питере раскрыли группу Револьта Пименова. Сроки давали хотя и не сталинские, но и не малые. Венгрия замолкла, раздавленная танками, в Будапеште несколько дней не давали убирать трупы защитников свободы.

Нас не пугала возможность провала, мы были внутренне готовы к возможному аресту. Но перспективность нашей тактики, перенятой с воображаемых дореволюционных образцов, стала представляться все более сомнительной. Не тот был противник, и средства борьбы нужны были другие.

Последнюю листовку мы раскидали в сквере возле МГУ на Ленинских горах. Это был протест против возобновления Хрущевым испытаний ядерного оружия и против взрыва 100-мегатонной бомбы на Новой земле.

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ И ТРИ ГЕРОЯ

Нет, мы, конечно, не угомонились. В шестидесятые годы начался самиздат. Оказалось, что можно обойтись без гектографа, годится пишущая машинка и папиросная бумага. Одно время мы даже пытались использовать ротатор, привезенный Ростроповичем для Солженицына, и переданный мне Леной Чуковской. А.И.Солженицын упоминает об этом в одном из приложений к "Теленку". Ротатор работал неплохо, но для него нужна была специальная бумага. Бумага-то была, мы ее получили вместе с ротатором, но она была очень уж легко опознаваема - длинные листы явно иностранного качества. В конце концов ротатор пришлось ликвидировать - риск в случае, если бы нас с ним накрыли, был слишком велик, а возможности использования - ограничены. Шурик разобрал его на части и утопил в пруду у Новодевичьего Монастыря.

Мы были в те годы где-то на периферии круга людей, помогавших А.И.Солженицыну ("Череда в тени" в приложении к "Теленку"). Я вывез из Переделкина толстый моток фотопленки с первым вариантом "Архипелага", переданный мне Леной. После того, как А.И. выслали, Лена передала мне для хранения часть оставшегося, не вывезенного, архива. А незадолго до высылки Александр Исаевич пришел ко мне домой (без предупреждения, в своем стремительном конспиративном стиле) и принес текст "Жить не по лжи". Он хотел, чтобы это воззвание стало известным, если с ним самим что-то случится (арест, высылка, что-то похуже). Интересно, что путь обнародования был мне указан точно - я должен был спуститься этажом ниже и отдать текст Л.З. Копелеву. Я изъявил полную готовность это сделать, но все-таки спросил, почему нельзя просто оставить текст Копелеву. Нет, нельзя. А.И. опасался, что пламенный Лев Зиновьевич предаст текст гласности раньше времени.

Мы не были очень уж активными самиздатчиками. Мы, главным образом, старались запустить в самиздатский оборот что-нибудь интересное. Иногда удавалось достать и перевести с английского какую-нибудь любопытную публикацию, вроде статьи Тибора Самуэли-младшего в "Манчестер гардиан" о его злоключениях в СССР и о вероятной будущей судьбе этого СССР. Уже в восьмидесятые годы мы участвовали в питерском самиздатском журнале "Сумма" - писали рефераты и помогали с перепечаткой в Москве, когда в Питере КГБ стало наступать на хвост издателям журнала. Среди питерских издателей был Толя, когда-то разбивший гирей сталинскую мемориальную доску.

Что побуждало нас к участию в сопротивлении, пусть не очень активному и далеко не постоянному? Дело-то ведь было, все-таки, довольно опасное. При Брежневе, а особенно при Андропове вовсе не требовалось быть Чернышевским, чтобы очень основательно "загреметь". Давным-давно, с конца пятидесятых, мы перестали считать себя основоположниками нового этапа мирового революционного движения. Нам давно стало ясно что мы - не более чем одна из очень многих компаний либерально настроенных "интеллигентов", стремящихся к переменам демократического направления и не желающих удовлетворятся тем враньем и идеологической жвачкой, которыми нас кормила советская власть. Пожалуй, дело было не столько в самой информационной блокаде, сколько в унижении. Блокада была не очень эффективной. Даже глушение "вражеских голосов" было не стопроцентным - французские и канадские передачи на русском языке почему-то не глушили, хорошо принимался "Голос Америки" на медленном "special English". В Москве не глушили передачи того же "Голоса Америки" на украинском (а ведь почти все понятно). Но все равно, сам вой глушилок был нестерпимо отвратителен, недаром Солженицын назвал его "плевками в уши". Плевков разного рода было очень много: наглое вранье без малейшей заботы о том, чтобы хотя бы минимально согласовать одну ложь с другой, обязательное прохождение через комиссию райкома партии при зарубежных командировках (для беспартийных!), "единый политдень", овощные базы, стукачи (заведомые и предполагаемые). Жить среди всего этого и совсем уж не оказывать сопротивления было невозможно. Скорее всего, нами двигало именно это повседневное унижение, а не абстрактные соображения о справедливости и об угнетении трудящихся, как во времена "тризма". Впрочем, и тогда, в пятидесятые годы, наверное, настоящим движущим фактором было то, что мы чувствовали себя обманутыми.

Наверняка другие были отважнее и активнее нас в самиздате, не говоря уж о смельчаках - диссидентах, выступавших против Дракона с открытым забралом. Но был один оттенок, по сути дела совсем неважный, но для нас существенный и придававший всему, что бы мы ни делали, некоторую особую окраску. Мы не забыли, что мы были когда-то группой "Тризм". Пусть наши теоретические построения были наивными и дилетантскими, а листовки вряд ли кто-нибудь прочел. Но все-таки тогда, в середине пятидесятых, мы сочли своим долгом вступить в бой совсем одни. О других группах решительно настроенной молодежи мы ничего не знали до 1956 года. И даже Запад не был для нас надеждой и союзником - ведь нас не устраивал и капитализм. Мы втроем устремились в борьбу даже не с советской властью, а с целой общественно-исторической формацией!

* * *

Как-то в разговоре с Севой и Борисом, не помню в какой связи, я принялся рассказывать содержание средневекового китайского романа-хроники "Троецарствие". Там в первой главе повествуется "о том, как три героя, Лю Бэй, Гуань Юй и Чжан Фэй, дали клятву в персиковом саду, и о том, как они совершили первый подвиг". Сева засмеялся и сказал: "Да, я помню, как три героя дали клятву и совершили первый подвиг".

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(289) 14 февраля 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]