Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(289) 14 февраля 2002 г.

Лиана ГЕНИНА (Москва)

"ВСЕ ПОЗАБУДЕТСЯ - ЛЮБОВЬ ОСТАНЕТСЯ"

Валерий Гаврилин

Сколько-то времени назад, не поглядев в программу TV, наугад нажала клавишу "Культура" и увидела Олега Табакова, начавшего читать "Василия Теркина". Поначалу удивилась: да кто ж нынче целый час будет слушать "Книгу про бойца", пусть и в исполнении мультипопулярного актера, облаченного в простую пехотную - "ни петлички, ни лычки" - гимнастерку?! Я ошиблась: оторваться было невозможно: так читал Табаков и написал Твардовский. Даже ужасающе статический жанр "говорящей головы" на экране не помешал впечатлению, которое обычно обозначают - "словно в первый раз". И снова пришла мысль, как много в искусстве может сделать один человек, сумевший создать и искрометно-фольклорного героя, и народного же, но трагического героя "автореквиема", который в посмертную минуту не дом свой родимый вспоминает, не мать единственную, не девушку любимую, а - "Я убит и не знаю: / Наш ли Ржев, наконец?"

И вот этаких-то людей - в числе, правда, многих прочих - мы сегодня именуем совками? Что ж, горе короткопамятным современникам, даже если это опытные критики, полагающие, что фронт зачитывался Симоновым потому, что в общественном сознании, насильственно отлученном от Ахматовой и Пастернака, образовался вакуум, быстро заполненный им, Симоновым, стихи которого попросту ("попросту" - это как? случайно, что ли?) совпали с настроениями миллионов. Не надо оспаривать умных критиков: они все понимают; они знают, что таких массовых совпадений случайно не бывает; они просто хотят сегодня выглядеть людьми другого поколения - не того, которое Симонова чтило и уж, конечно, не того, которое Симонова читало. Этакие предпенсионные тинэйджеры. Бог им судья.

Когда думаешь, как много может в искусстве один человек, память упорно поворачивает к "немолодому" в нынешнем поколении Гаврилину. Юношей был он, как и все по-настоящему талантливые люди, странным, нестандартным, но - вологодский детдомовец, одолевший уже первую ступень питерской интеллектуальной элиты, - мыслил замечательно и оригинально выражал свои мысли.

Но главное, конечно, было - музыка. По фармакологически-музыковедческой практике обязательных "полочек" Гаврилина обычно уподобляли молодому кустику, росшему в тени свиридовской кроны. Может, так оно и было, особенно поначалу. Имелась в виду прежде всего глубинная укорененность в народных истоках, в том числе бытовых пластах российской культуры, искусства мастера и подмастерья. Но все же они были разными! Свиридов одухотворенно возвышал привлекавший его материал. Как коронованы венценосной ноктюрностью (даже некоей "полонезностью") в пушкинской "Метели" исходные интонации обыденного, в сущности, романса Зубова "Не уходи! Побудь со мною..."! Гаврилин вслушивался в эту коронацию, как, несомненно, и в более ранние опусы - знаменитые вокальные циклы, "Курские песни", как и в более поздние, с отчетливыми литургическими мотивами, - в "Царя Федора", наверно, прежде всего. Удивительный пример - швейцеровский фильм "Воскресение". Смотрится он сегодня, несмотря на обаятельную молодую Т.Семину, как нечто архаичное. Но музыка - с первых звуков вступления, как и раньше, возвещает о страшной и высокой драме, не сюжетной - нравственной: она - одна, одиноко - живет до сих пор в этой старой ленте.

Да, Гаврилин, бесспорно, внимал и вникал во все это, но его собственный путь оказался другим. Пока одни торили новые тропы самобытным преломлением художественных находок авангарда, пока другие осваивали шоковый язык рока и его разновидностей (а были еще и третьи, и четвертые, и пятые...). Гаврилин без малейшей человеческой и творческой суетливости перебирал, пробовал "на вкус и цвет" традиции отечественной культуры - и не так чтоб очень давние, и не так чтоб очень забытые: как бы отодвинутые, отложенные до неких туманных времен, - это да. И еще: эстетически небезопасные.

О сколько глупых песен и пошлых инструментальных пьес в "а-ля-рюсском" стиле слышали мы на наших пленумах! Между примитивным "белоголосым" криком и купеческой кокошниковой эстрадностью (вежливо принимавшимися разве что на гастролях в Новой Зеландии) много было разных деми-жанров, от которых скулы сводило на первом же такте. Вот в этот-то стиль шагнул Валерий Гаврилин - шагнул как в лес весенний, где-то полузатопленный грязноватым снегом, где-то засоренный позапрошлогодним хворостом, а где-то безжалостно вырубленный. Он никому не объявлял войны, никого не облачал и не осуждал, не провозглашал никаких программ. Ибо он пришел без набора новейших средств и феерических приемов, в отличие от некоторых своих сверстников и коллег немного постарше. Прежде всего, думается, блистательного Родиона Щедрина, самого дерзкого рожка-провозвестника мощной фольклорной волны на рубеже еще 50-х-60-х гг. Виртуозная работа Щедрина с русским материалом, в том числе такими "непритязательными" его пластами, как частушки, "страдания", умопомрачительные импровизации самодеятельных оркестров с "шарканьем ног танцующих" и т.д., сразу выдвинула его в число со-творителей новой художественной традиции XX века... Но и опять: Гаврилин, безусловно, присмотрелся, прислушался ко всему этому, но - двинулся себе дальше. Знал ли он сам - куда? Собственно, неважно это. А важно, что - повторю - шагнул он в замусоренный лес русского музыкального быта не как именитый хирург-профессор во всеоружии современного инструментария, а как свой "земский" врач. И попробовал лечить подобное - подобным. Вам секста с асафьевских разъяснений приелась, - так я ее "умножу" чуть варьированным повтором, с каким-нибудь форшлагом, с чудным ходом в басу. Вы секвенций не выносите, - так вот выводок целый, опять же чуть варьированный гармонической приправой, сдвигом ритмического акцента, неожиданно резким тембровым голосом. Вам пара периодичностей школьной мелюзгой кажется, - так я их разведу по краям фактуры, или сдвину регистрово, или привычную вопросо-ответную формулу наоборот выверну. Вам до тошноты надоели "пленумские" плагальные обороты, - так я увеличу их звучание двукратно, троекратно, как делают народные стихотворцы с рифмами, превращая их в плотные, прочные кадансы. И конечно, в основе драматургии почти всюду, "словно версты полосаты", - рефрены, рефрены, рефрены...

Может показаться, что для всех этих и других подобных приемов и мастерства никакого не нужно. О нет! Возвращение национально-фамильным драгоценностям их подлинной прелести - столь же высокое искусство, что и создание совсем новых. А иногда и большее. Особенно в искусстве движущихся звуков, коему в принципе чужда музейная недотрогость. Гаврилин, конечно же, был реставратором, но реставратором-художником, который воссоздавал уже бывшее когда-то, но в то же время и совсем иное. И в этом ином фантазии его не было предела, но не было и авторитарного произвола: тонкое плетение голосов, изумительно гравированная мелодическая финифть; осторожное вторжение (осторожное, даже если "в лоб", attacca) любого контраста - фактурного, тембрового, метрического; прямо-таки фанатичная боязнь повредить ткань, нарушить естественное дыхание, все это будто восходит к колдовскому мастерству вологодских кружевниц. Ну, и наряду с этим, конечно, масса других эффектов: от топающих "бум-бумов" ироничного аккомпанемента, от тембровых перекличек-перебранок до бесконечной тоски одинокого лирического напева или вселенского хорового набата - праздничного ли, похоронного ли...

Примечательно, что сочинения Гаврилина - по его инициативе или же помимо таковой - довольно быстро стали отанцовывать. Эти танцевальные композиции очень непохожи друг на друга. В "Доме у дороги" (по Твардовскому) драматургической пружиной раскручивается вальс - от кульминации нехитрой деревенской танцульки до смертоносного для героев военного вихря. Воистину крепка здесь симфоническая хватка автора. В "Вечерочке" (на музыку одноименного вокального цикла) оживают обобщенные, в том числе музыкальные, образы так называемой усадебной культуры: отзвуки "жестоких" романсов, хрипловатый голос шарманки или, может, домашней фисгармонии; популярная в прошлом веке в России немецкая песенка "Ах, мой милый Августин..."; смятение девиц, гадающих "на свечах" и "по зеркалу"; вдруг - ах! - явление то ли видение явившегося гусара; и снова чинные обиходные "разговоры" с многократными кадансами-приседаниями (помимо исключительной мелодической пластики, композитор поразительно использует здесь ритмику мягчайших "амфибрахических" окончаний). Московский Камерный балет замечательно чувствует эту атмосферу полуяви-полугрезы, где все глубоко и нежно и как будто немножко не всерьез.

О знаменитой "Анюте" говорить вроде уж нечего: много написано и сказано и о самой партитуре и о ее неповторимой героине - Екатерине Максимовой, чья партия (особо же тарантелла) давно стала классикой современной хореографии. Но вот что важно: как бывают "романы в романе", или "театр в театре", или "кино в кино", или "уроки танца в балете" и т.д. и т.п., так в большую драматургическую арку "Анюты" встраивает Гаврилин мир малого музицирования: картины-воспоминания отрочества героини неотделимы от игры "папа на фортепьянах"; и пианино, уже опутанное казенными веревками, - последний "персонаж", еще не вынесенный из нищей квартиры по решению тех, кто описывал мебель...

Поэтика музицирования - вот что вернул Гаврилин современной русской музыке. Я имею в виду не просто жанры для домашнего употребления (таких у нас, слава богу, сколько угодно в кинематографе; да и то сказать, как ставить без них классику?), а самый стиль, самый воздух этого стиля, прочувствованный русским сердцем мастера и необыкновенно бережно воссозданный и обновленный его искусной рукой. Оттого и музыку его хочется назвать барышней-крестьянкой, искренней, пластичной, ироничной, являющейся публике с изяществом книксена и душевностью поклона.

Казалось бы, все просто - дальше некуда. Казалось бы. На самом деле бытовая культура никогда не была (и не есть!) малой культурой, параллельной миру большого симфонизма, опере seria и проч. и проч. Нет. У нее другое измерение, другие аппараты художественного исследования, другие формы бытования в обществе, но объект тот же - жизнь человеческого духа и иногда в столь тонких и сложных переливах, что мощными средствами крупных жанров до них и не доберешься.

Когда говорят, что что-то в искусстве сделал один человек - это (надеюсь, ясно) надо понимать условно: рядом с ним, в том же направлении шли другие и трудились отважно, и достигли многого, и "построили" ту общую почву, без которой и кустик малый не растет. Помимо уже названых творцов, я имею здесь в виду уникальные опыты в области, о которой идет речь, таких мастеров, как Андрей Петров (прекрасную книгу об этом написал Б.Кац!), или Владимир Рубин (здесь читателя можно отослать к проницательным работам А.Тевосяна), или - в иной совершенно манере - Микаэл Таривердиев. Но если для них и ряда других композиторов данная область была "одной из", то для Гаврилина, как мне представляется, именно поэтика музицирования была эстетической и стилевой доминантой (лучше сказать - "тоникой") творчества.

Можно затянуть поднадоевшую песню о том, что-де в общественном сознании, насильственно отлученном от (кого бы? ну, возьмем хоть кого-нибудь "на Ш") Шостаковича ли, Шенберга ли, Шнитке ли, образовался вакуум, куда и рванул Гаврилин, муза которого попросту - случайно, что ли? - совпала с настроениями массы слушателей. Ерунда это. Другое дело, что время нынче для искусства поганое: по всей стране палаццо возводят с человечьей и собачьей охраной, розариями, фонтанами, подземными гаражами и игральными залами, где расставлены (это еще скромный вариант) ломберные столики. Ни Одоевские, ни Виельгорские, ни Боткины не появятся в таких условиях и в такие хоромы не придут. Только не говорите потом, что музицировать было "нечего", ибо у нас уже есть Гаврилин да и другие прекрасные авторы, создавшие в целом достойный репертуар для просвещенного любительства.

Всем очевидно, впрочем, что просвещенное любительство не способно возродиться в современной России по образу и подобию XIX века. Оно, может, и не нужно - в таком именно образе. И дело здесь не только в разнообразнейшей звукотехнике, доступной практически каждому, но в совершенно изменившемся стиле жизни вообще. Представить себе любителей, увлеченно играющих в четыре руки или распевающих романсы, когда телевидение показывает футбол или детектив, - вещь, воображаемая лишь в порядке редчайшего исключения. Однако же, во-первых, бывают и исключения. Кто видел традиционный набор чуть ли не круглосуточных новогодних телепередач на рубеже 98-99 гг., наверняка запомнил бесспорно лучшую из них - вечер 1 января, который устроил Никита Михалков, пригласивший "к себе" в студию огромное число именитых гостей. И оказалось, что Ульяна Лопаткина премило поет романсы, Юрий Башмет всерьез увлекается джазом, а Алексей Петренко поэтично и виртуозно выделывает русско-цыганские "коленца". Согласна: это не "чистый" пример, ибо все названные люди - великие артисты, и то, что они умеют, помимо своего главного амплуа, - естественно, уж если человек талантлив он, как правило, талантлив во многих сферах жизни.

Во-вторых, коли уж зашел снова разговор о TV (а без него сегодня куда же), вспомним воскресную "Утреннюю звезду" с неувядаемым ведущим Юрием Николаевым, в свое время "флагманом" "Утренней почты". "Звезда" - это детский музыкальный фестиваль. Соответственны его неизбежные приметы: вместе с Николаевым передачу ведет хорошенькая и стильно одетая девочка (девочки меняются, ибо - вырастают); участники полуфиналов и финалов - солисты, ансамбли - так выряжены и таким порой мучительно заученным движением делают притопы или "ручку дугой", что сразу понятно: их снаряжают и тренируют, вероятно, тщательнее, чем космонавтов. Не знаю, проходят ли они традиционную вереницу отборочных самодеятельных смотров недавних времен: сельский, городской, районный, областной, российский, СНГэшный и т.д. Не знаю, кто с ними на разных этапах репетирует. Не знаю, поют ли и танцуют многие из них "под фанеру" по причине дикого волнения (все же иным "артистам" по 5-6 лет) либо по причине нехватки финансов для живого сопровождения. Ничего этого я, зритель и слушатель, не знаю. Но сами дети - дети есть потрясающие! Что они исполняют? Да в принципе что угодно. Преимущественно репертуар ориентирован на эстраду (подчас и незабвенную купеческую кокошниковую). Но кроме этого представлены и народные песни, и затейливые хороводные сценки, и "молитвенные" композиции, и шуточные импровизации вроде уморительного танца маленьких американцев под звуки банджо и в соответствующем одеянии - русские мальчишки в котелках и клетчатых комбинезончиках. И еще замечательно: мы слышим совсем юных инструменталистов в весьма необычных составах, скажем, балалайка с арфой.

Словом, как ни погляди, "Утренняя звезда" - безусловно доброе дело; она открывает нам нешуточные дарования наших маленьких граждан. С другой стороны, как ни погляди, с малолетства именно талантливые наши граждане оказываются в щупальцах мощного спрута телерекламной раскрутки. Да ведь и называется фестиваль "Утренняя звезда". А у него есть еще и подростковый, и молодежный "разделы". А там, дальше, - и большие, взрослые фестивали: значит, звезда, возможно, будет и скромной дневной, и шикарной вечерней.

Отсюда и репертуар. Я уже говорила: звучит немало хорошего и разного, а все же курс прежде всего на модные имена и модный "имидж". Да и детей можно понять, уткнув во всякую свободную минуту свой буратинный нос в экран, они, если повезет, минуют парламентские дебаты или перипетии беременности очередной сериальной дивы, или престранную музрекламу, где взрослые и вроде нормальные люди с утра до вечера бубнят "Галлина Бланка буль-буль, буль-буль..." - если они минуют все это, то обязательно наткнутся, как теперь принято выражаться, на что-то похожее либо "на Аллу", либо "на Филиппа".

Как все это вместе взятое сказывается на детской психике (прежде всего, триумфы побед и травмы поражений), - тема отдельная. Возможно, подобная ситуация складывается в спорте. Но детские спортивные соревнования (не говоря уж о ребятах, профессионально занимающихся искусством, музыкой) не показывают каждое воскресенье на первой телеплощадке страны. Повторю: тема эта - отдельная. И не моя. Я же хочу только сказать, что вот в этой конкретной сфере детско-юношеских фестивалей могла бы и должна бы звучать - в разных переложениях, естественно, - музыка для современного высококлассного любительского музицирования, музыка Гаврилина в том числе и в первую очередь.

Вернемся же к нашему герою, оставленному, пожалуй, слишком надолго.

...Творчество Гаврилина стилистически обрамляют два разножанровых опуса. Один из них - хоровая симфония "Перезвоны", истинно действо национальное, из которого колоритнейший спектакль можно сделать (как делал Каарел Ирд в "Ванемуйне" с действами В.Тормиса). Тут и режиссеру, и сценографу, и самим исполнителям - простор великий. Другой опус - две гениальные сольные песни (в сущности, и народные, и массовые, и даже эстрадные) - как водится у Гаврилина, про любовь и про войну. В обеих преобладают необычайной мелодической красы нисходящие интонации-секвенции, слегка расшитые фактурными узорами, грустные повторы, нестандартные тональные соотношения куплетов (скажем, h-moll - d-moll), смысловая и тематическая афористичность припевов. В первой песне это всего две строки:

Мы никогда ни в чем не будем каяться.
Все позабудется - любовь останется.

Во второй песне припев - лаконичный "диалог" двух братьев, старший из которых ушел на войну. Плавные нисходящие волны неспешно скатываются к берегу тоники:

Младший брат сказал: "Прости меня".
Старший брат сказал: "Пожалуйста".

И эта неспешная сказовость, и слово последнее ударное, такое необычное для песни, и обиходное, и почтительное, - "пожалуйста" - воссоздают характер людей основательных, достойных, духовно сильных. В заключительном куплете на просьбу младшего брата "отвечает" только инструментальная фраза старшего. Этот отыгрыш и объясняет все: нету человека, убили...

Нельзя сказать, чтобы критика не писала о Гаврилине. Напротив, с первых же заметных его сочинений ("Немецкая тетрадь", к примеру) о нем активно заговорили; помнится, с серьезной статьей сразу выступил известный ленинградский музыковед А.Сохор. Были и потом статьи, публикации, беседы с самим Гаврилиным в специальной и массовой печати. Была и Госпремия страны, были - что самое главное - прекрасные исполнения его музыки (здесь в первую очередь хочется назвать В.Минина и его превосходный коллектив). А все равно чувство такое (ошибочное, возможно), что многое о нем так и не было сказано. И сегодня критик - младший брат художника - может попросить Валерия Александровича: "Прости меня". Но в ответ он услышит только прощальный инструментальный отыгрыш: нету человека...

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 4(289) 14 февраля 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]