Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 3(288) 31 января 2002 г.

Александр РОЗЕНБОЙМ (Одесса)

БАБЕЛЬ И ЕГО "КОРОЛЬ"

Исаак Бабель. 1908 г.

Сказать, что он был "в законе", значило ничего не сказать. Дерзкий и опасный взломщик Григорий Цадрук был "королем". И за такового Гришу держали друзья, потерпевшие и чины сыскных отделений всех городов южной России, потому что это была не просто кличка, но его место под своенравным солнцем профессии.

"Королем" он пожелал выглядеть и на собственной свадьбе в сентябре 1911 года, куда поимели честь быть приглашенными уважаемые коллеги, проверенные в деле партнеры, специалисты "смежных профессий", благообразные наводчики, надежные скупщики краденого, престарелые наставники, подающие надежды ученики - словом, криминальный истеблишмент Одессы, Херсона, а также Николаева, где к тому времени Гриша восстанавливал форму после случившейся отсидки. Стольким гостям ни в коем разе не поместиться было в невестиных комнатках старенького дома на Косвенной, №39, угол Разумовской. И венценосный жених распорядился развернуть праздничные столы в узком, но достаточно длинном дворе, опоясанном скрипучими деревянными галереями и вымощенном мелким дикарным камнем. Нужно ли говорить, что столы буквально ломились от благоухающих, сочащихся жиром, сладостью и изобилием вареных, жареных, тушеных, печеных, фаршированных, соленых, маринованных даров тогда еще щедрого одесского лета? И среди всего этого вожделенными маяками возвышались тяжеленные бутылки шампанского фирмы "Генрих Редерер" с Французского бульвара, знаменитая рябиновка Шустова, благородный голландский ликер "Кюрасо" от Торгового Дома "Геберт фон Швартцаль и Ко", дорогие вина из роскошного магазина Гинанда на Греческой, всевозможные водки и пиво расположенного неподалеку завода Матильды Кемпе, "освежаться" которым даже после самой изысканной выпивки считалось хорошим тоном.

Словом, все было, как написал когда-то в "одесской главе "Евгения Онегина" Александр Сергеевич Пушкин - "шум, споры, легкое вино", только в традиционной молдаванской интерпретации. Неутомимые оркестранты беспрерывно наяривали доносившиеся чуть ли ни до Староконного базара торжественные марши, и под эту музыку по мере течения времени и горячительных напитков гости начали припоминать старые долги, выказывать прежние обиды, выяснять давние отношения, над столами тяжело закувыркались стулья и полетели пущенные уже нетвердой рукой бутылки... Но никому до этого ровным счетом не было никакого дела и никому это не мешало. По неписаным правилам одесского двора соседи участвовали в застолье, что же до стражей порядка, то жених предусмотрительно предпринял профилактические меры дабы обезопасить высоких гостей. По всей Косвенной аж до самого Михайловского полицейского участка на Михайловской же улице, 34, были расставлены "цинковые", то есть стоявшие "на цинке", другими словами, "на стреме". Каждому предварительно поднесли стакан водки, вручили 20 копеек чтобы опосля можно было продолжить возлияние, и строго-настрого приказали незамедлительно сообщать, ежели городовые "начнут что-нибудь шевелиться".

И все-таки "король" просчитался. Он не подумал о том, что не все его "подданные" суть верноподданные, и просчитался. Кто-то заблаговременно со всеми подробностями "настучал", и облава нагрянула вовсе не с той стороны, откуда ее выглядывали "цинковые". В суматохе неожиданности агентам удалось схватить с десяток известных им персонажей, давно "висевших на картотеке" сыскного отделения, но остальные, опомнившись и не желая испытывать судьбу, поспешили скрыться. И когда командовавший облавой пристав Яблонский проследовал к свадебному столу, он застал за ним лишь жениха и невесту. "Иван Карлович, как вы, наверное, знаете, я вор, но уже отбыл наказание, теперь под судом не состою и пока мне еще некого и нечего бояться, - дружелюбно сказал Гриша, - Или вы можете поставить мне в вину то приятное дело, что на свою законную свадьбу я пригласил самых близких друзей?" С этими словами "король" налил стопку водки, кивнул невесте, выпил и выжидательно посмотрел на пристава. И тому не оставалось ничего другого, кроме как молча повернуться и, ни на кого не глядя, выйти на Косвенную. А там возле дома уже собралась толпа зевак, и кто-то даже успел побиться об заклад на кварту бессарабского красного, что "напрасно "фараоны" подняли шухер на всю Молдаванку, через это у них все равно ничего не получится, потому что до "короля" им еще о-го-го".

Исаак Бабель с отцом. 1905 г.

Обо этом потом еще долго судачили на Молдаванке, на постоялом дворе мадам Булгаковой, в винном погребе Верника, чайном трактире Балашева и задрипанной бане Коренблита на Разумовской улице. Но постепенно о громкой свадьбе "короля" забыли - сколько можно говорить об одном и том же, когда в жизни то и дело случаются всяческие новые истории, одна другой интересней, трагичней или прекрасней?..

Скромная мемориальная доска на Ришельевской, 17 свидетельствует о том, что в этом доме жил писатель Исаак Эммануилович Бабель. С полным правом можно было еще начертать, что в этом доме "родился"...Бенцион (он же Беня) Менделевич Крик - главный герой "Одесских рассказов" Бабеля, поскольку первый их них, под названием "Король", был написал когда-то именно здесь (парадная со стороны Ришельевской, четвертый этаж, налево, квартира №10). Пересказывать содержание "Короля" - зряшное дело и даже не гуманное, потому что никого нельзя лишать удовольствия прочитать этот рассказ, равно как другие произведения Бабеля.

Но я позволю себе пунктиром напомнить фабулу рассказа в той его части, которая соотносится с дальнейшим повествованием. Король одесских налетчиков Беня Крик выдает замуж свою сестру Двойру. Пышный свадебный ужин во дворе, "туш - ничего кроме туша" на всю Молдаванку, пьяный папаша Крик - "старый биндюжник, слывший между биндюжниками грубияном", невозмутимый тесть Короля Сендер Эйхбаум, у которого было "шестьдесят дойных коров без одной", шумные поздравления, щедрые подношения, разодетые в пух и прах гости, имевшие основания опасаться облавы. А она, по сведениям приблатненной тети Ханы с Костецкой, начнется с минуты на минуту, что особенно возмущает Беню. "Мине нарушают праздник!", - кричит он, и по его приказу друзья аккуратненько поджигают со всех четырех сторон полицейский участок, по какой-то странной случайности в ближайшем кране не оказывается воды, ни о какой облаве уже не может быть речи. Репутация Короля спасена, самолюбие удовлетворено, алиби обеспечено. Но всего этого ему показалось мало. Наказав гостям "выпивать и закусывать", Король самолично прибывает на место пожара, где не отказывает себе в удовольствии покуражиться перед затеявшим облаву приставом: "Доброго здоровьичка, ваше высокоблагородие, - сказал он сочувственно. - Что вы скажете на это несчастье? Это же кошмар..."

Не требуется особая наблюдательность, чтобы узреть в этой истории явное сходство со свадьбой короля воров Гриши Цадрука на Косвенной улице, по крайней мере, в отдельных деталях, концепции, коллизии и торжествующем финале. Правда, на свадьбе Двойры Крик "столы, поставленные во всю длину двора... высовывали свой хвост за ворота на Госпитальную улицу". Но это уже "отзвук" совершенно другой свадьбы, о которой говорила когда-то "вся Одесса", дополняла разными мыслимыми и немыслимыми подробностями, обволакивала дымкой легенды. Поговаривали даже о том, что был объявлен временный мораторий на всяческие "шалости" уголовного элемента, чтобы почтенные гости могли прибыть на свадьбу и возвратиться домой, сохранив подобающие сему случаю роскошные туалеты, серебряные портсигары, золотые часы, бриллиантовые колье и неиспорченное настроение. А это было тогда вовсе не лишним, поскольку весной 1918 года дерзкие налеты, зверские убийства, разбойные нападения следовали одно за другим во всякое время суток, во всех районах города, на улицах, рынках, в магазинах, банках, театрах, ресторанах, иллюзионах и квартирах граждан.

Но гости, пировавшие на громадном, как площадь, дворе дома номер 23 по Госпитальной, ныне Богдана Хмельницкого, улице, чувствовали себя в полнейшей безопасности. Всю ночь возле ворот восседали на конях до зубов вооруженные стражи, которые пропускали гостей только по специально отпечатанным пригласительным билетам и время от времени заезжали во двор, где, не слезая с коней, пили водку за счастье молодых и возвращались на пост. Только это была не более, как чистая подстраховка, успокоение слабонервных, эффектное зрелище, в общем, как говорят в Одессе, понты. Кому бы пришло в голову устроить облаву или сделать налет, зная, что свадьба эта "пела и плясала" под патронатом родного брата невесты Михаила Винницкого, больше, впрочем, известного как Мишка Япончик?

Бабель - студент. 1915 г.

Звезда шальной удачи Япончика, который, что ни говори, а таки застолбил себе место в истории Одессы и талантом Бабеля остался в литературе под именем Бени Крика, вспыхнула в 1918 году. Герой же "одесских рассказов" действует лет на десять-двенадцать раньше. И, если двадцатитрехлетняя красавица Ита Винницкая вышла замуж по молниеносной безудержной любви, то сорокалетняя изуродованная базедовой болезнью Двойра Крик обрела семейное счастье исключительно благодаря стараниям Бени. Но, в отличие, скажем, от детектива, который с протокольной точностью фиксирует каждую деталь на месте происшествия, талантливый литератор никогда механически не следует всем без исключения реалиям заинтересовавшего его события. Наоборот, он осмысливает их, пробует, как говорится, на зуб, одни отбрасывает, другие вплетает в ткань художественного произведения, сдабривая творческим вымыслом и сочетая с иными, как говаривал Бабель, "случаями из жизни". И получилось так, что две одесские свадьбы, разнесенные во времени и пространстве, стали теми "зернышками", которые, тщательно очищенные автором от шелухи ненужных деталей, прозаичных подробностей, безликих персонажей, "проросли" прекрасным мифом, коим является рассказ "Король"...

Литературная слава, литературные традиции, литературная память Одессы начиналась с Пушкина. А потом, на протяжении всей истории города, в летописи литературной Одессы появлялись имена и произведения, которые выводили ее на высокую орбиту мировой известности. И это уникальное, до сих пор толком не объясненное явление, не угасло даже в начале 1920-х, когда сама связь времен была насильственно разорвана, мораль вывернута наизнанку, привычные понятия подменены грубо налепленными ярлыками: крепкий селянин - кулак, оборотистый купец - кровопийца, толковый фабрикант - эксплуататор, искренний в своей вере священнослужитель - мракобес, боевой офицер - скрытый враг, а добропорядочный старый журналист - буржуазный писака.

Их коллеги, которые волей судьбы и властей не оказались причисленными к этой уничижительной категории, отрабатывали свой пайковый хлеб в редакциях газет различных учреждений, контор, ведомств, комитетов и комиссий: "Станок", "Бюллетень одесской губпятерки по борьбе с кулацким засильем и недосевом полей", "Южный транспорт", "Ведомости одесского потребительского общества", "Профессиональная жизнь"... Они печатались на всякой случайной бумаге - от густого синего цвета "сахарной", которой обвертывали когда-то головки этого давно исчезнувшего продукта, до листов неразрезанных чайных и табачных таможенных бандеролей. К тому же, типографская краска была отвратительного качества. И спустя многие десятилетия на этих разномастных страницах зачастую уже с трудом можно разобрать шапкозакидательские статьи о каких-то никому не ведомых достижениях, пространные рассуждения о мировой революции, которая, если уж не сегодня, то завтра непременно разразится, что-то приветствующие и кого-то клеймящие резолюции митингов, сводки выпечки хлеба в оголодавшем городе, анонсы литературных вечеров, "Почтовый ящик" типа "Гражданин Сиркис, посвящать много места вашему столкновению с преддомкомом Шапиро (Тираспольская, 17) редакция не может", сведения о происшествиях наподобие "Похищен револьвер № 2079, принадлежащий члену Ревтрибунала Колбасину" и многочисленные объявления вроде "Любовный (Стариков) выходит из Елисаветградской федерации анархистов и безусловно вступает в КП(б)У" или "Убедительно прошу т.т. налетчиков, произведших налет на квартиру №1 на Пишоновской, 3, вернуть рукопись "Исторический ход проституции в России" и документ, удостоверяющий личность инженера Ключникова, в противном случае считать недействительным"...

Все это уже в давнем прошлом и сегодня востребовано разве что историками того грустного времени или охочими до колоритных подробностей литераторами. Но живы, печатаемы и читаемы впервые опубликованные на тех газетных полосах произведения набиравших мастерство молодых одесских писателей и поэтов так называемой юго-западной литературной школы, что группировались вокруг газеты "Моряк" на нынешнем Приморском, а тогда бульваре Фельдмана, 1.

Издаваемый одесским районным комитетом Всероссийского союза транспортных рабочих "Моряк" 1921 года, казалось, должен был быть скучнейшей производственной газетой, а остался уникальным явлением в истории одесской периодической печати всех времен, периодов и режимов. Это была, по сути, настоянная на неподвластной политическим бурям морской романтике литературная энциклопедия Одессы тех лет, потому что не найти тогда местного или заезжего писателя и поэта, который хотя бы единожды не печатался в "Моряке". Не избежал этой "участи" и Исаак Бабель. Выпускающим в "Моряке" служил его друг и тезка Изя Лившиц, который, похоже, привел его в редакцию. Но когда я много лет спустя спросил об этом, Исаак Леопольдович ответил в таком смысле, что какая, мол, разница, кто привел, если Бабеля встретили там с распростертыми объятиями.

И оно понятно. Каждый шаг, каждая строка Эдуарда Багрицкого, Валентина Катаева, Юрия Олеши и других одесских "литературных мальчиков" изначально была, что называется, у всех на виду и на слуху. Что же касается Бабеля, то он покинул родной город безвестным выпускником Одесского коммерческого императора Николая I училища, а вернулся в ореоле "столичного писателя", который при благоприятствовании самого Максима Горького изрядно публиковался в тамошних изданиях. И даже самый первый свой рассказ "Старый Шлойме" Бабель еще в 1913 году напечатал не где-нибудь, а в киевском журнале "Огни".

Там же полугодом раньше коротеньким рассказом "На воде" дебютировал Константин Паустовский. Оба одновременно учились в Киеве: Паустовский - на историко-филологическом факультете университета Св. Владимира, Бабель - на экономическом факультете Коммерческого института, и вполне могли познакомиться на каком-нибудь студенческом гульбище, спектакле, вечере поэтов или в редакции. Но судьба свела их в одесской газете "Моряк", где Паустовский, как однажды сказал мне Катаев, "заправлял всеми литературными материалами", будучи помощником ничего не разумевшего в изящной словесности редактора. В этом служебном качестве он, по-видимому, оказался первым читателем рассказа "Король", рукопись которого отправил или, как говорят газетчики, заслал в набор.

А когда курьер доставил из типографии сверстанные полосы газеты, рассказ читала уже вся редакция. И оказалось, что множество людей так или иначе было связаны с Молдаванкой: фактом ли собственного рождения на Раскидайловской, дедом - прихожанином старинной Балковской синагоги, или теткой, посещавшей нововыстроенный костел на той же улице, дядей - биндюжником извозного заведения на Госпитальной, дружками-приятелями с Картамышевской, давней своей статьей об Алексеевском базаре, воспоминаниями о первом поцелуе в сумерках Михайловской площади, первом же фильме, когда-то увиденном в иллюзионе на Прохоровской, или, на худой конец, пиджаком, аккуратно снятом налетчиками на углу Головковской и Мельничной... И теперь всем приятно было отвлечься от злосчастного "текущего момента" и прикоснуться к уходящей в прошлое звонкой, хмельной, разудалой жизни Молдаванки, к тому же, не раскрашенной каким-нибудь заезжим фрайером, соблазнившимся дешевыми хохмами, но запечатленной талантом одессита, который "таки что-то понимает возле того, о чем пишет". Прикасались эмоционально, громко перебивая и безапелляционно оспаривая друг друга, настойчиво порываясь пересказать только что всеми прочитанные эпизоды. И только ответственный редактор газеты товарищ Кардашев после длительного молчания начал было уныло говорить о том, что "еще, мол, неизвестно, как на все потом посмотрят в Губкоме". Но его успокоил заглянувший "на огонек" в редакцию Лев Борев, он же Флауменбаум, заявив, что "в этом учреждении у Бабеля приятелей больше, чем сотрудников во всем вашем "Моряке", вместе с уборщицей и ночным сторожем". Борев был выпускающим в приближенных к "верхам" одесских "Известиях" и говорил авторитетно.

А сотрудников в "Моряке", действительно, было мало, профессионалов еще меньше, но, несмотря на это, они делали хорошую газету. Или, может быть, благодаря этому. Признанным же авторитетом по части газетного дела и всего, что касалось Одессы, единодушно считался Аренберг. Бывший многолетний репортер "Одесских новостей", он знал город, как говорится, вдоль и поперек, все его улицы, переулки, тупики, проходные дворы и спуски, от убогих лачуг Сахалинчика до фешенебельных кварталов Дерибасовской. Я еще имел удовольствие убедиться в этом, когда Александр Анисимович одиноко доживал свой долгий век на Французском бульваре и иногда, сложив на груди руки и откинувшись на спинку стула, "угощал" приходивших к нему колоритными рассказами о старой Одессе. Великолепно он смотрелся и слышался на фоне книжного шкафа, в котором поблескивали старинной позолотой энциклопедические тома Брокгауза и Эфрона, только рассказы его, к сожалению, никто не записал, ни автор, ни собеседники. Сообразно специальности и неистребимому любопытству к жизни, он когда-то с равной степенью интереса водил знакомства с дворниками, оперными тенорами, трамвайными кондукторами, университетскими профессорами, квартирными ворами, директорами банкирских контор, агентами сыскного отделения, профессиональными бильярдистами, писателем Александром Ивановичем Куприным и мадам Песей Друкер, содержательницей публичного дома на Мещанской улице с филиалом на Разумовской... Прочитав рассказ "Король", Аренберг тут же сообщил, что его автор "ни кто иной, как сын того Бабеля, который "до всего этого" держал контору по продаже земледельческих орудий товарищества "Бургаб и Компания" в доме купца Ближенского на Полицейской, 21, угол Ришельевской, там, где теперь расположился отдел Устной агитации Губполитпросвета" и, завершив эту справочно-информационную тираду, с удовлетворением констатировал: "Конечно, у такого папы..."

А самый молодой сотрудник "Моряка", восемнадцатилетний хроникер Яша Кравцов, и вовсе чувствовал себя чуть ли ни именинником, потому что не ранее как месяц назад слушал Бабеля на литературном вечере в университете, где тот читал свои рассказы вместе с Валентином Катаевым и Львом Славиным. Яша числился студентом Политехнического института, но окончательно забросил это дело и, единственный из всех сотрудников редакции, сохранил верность газете. Правда, выше должности заместителя редактора его никогда "не пущали", но он проработал в "Моряке" до самой пенсии. Потом, обстоятельствами жизни вынужденный переехать в Харьков, Яков Григорьевич радушно и радостно встречал долгожданных гостей из Одессы, с любовью и нежностью говорил о "Моряке", начал было писать о нем мемории. Но судьба не одарила его долголетием Аренберга.

Четырьмя годами старше Кравцова был Николай Иезикиелевич Подорольский, которого по молодости лет тогда называли Колей, а всю последующую жизнь Николаем Александровичем, так как в безбожной стране его восходящее к библейскому пророку отчество звучало если не вызывающе, то архаично. Сын кандидата права и студент университета, Коля в голодные годы перебивался корректором в "Моряке". В этой же должности там состоял его тезка - Николай Иванович Харджиев, приятель Багрицкого, впоследствии известный литературовед, собиратель, исследователь и редактор собрания сочинений поэта Велемира Хлебникова. Харждиев видел Бабеля в редакции, встречался с ним в бытность обоих в Москве, помнил о нем массу прелюбопытных историй, к которым когда-нибудь еще стоит вернуться, но к публикации рассказа "Король" касательства не поимел, поскольку при дележе работы он достался коллеге Подорольскому. А при всем пиетете, с коим относились к Бабелю, тогда мало кто подозревал, что у него, как говорят в Одессе, "еще все спереди", и корректоры не вырывали друг у друга из рук его рукописи. Пробиться в кумиры одесситов было трудно - сами "не локши". И, наверное, окажись каким-то чудом в редакции даже любимый Бабелем Ги де Мопассан, его приветили бы, попотчевали морковным, за неимением другого, чаем, профессионально порасспросили о мореходных качествах его яхты "Бель Ами" или о чем другом, но никто не ползал бы вокруг на коленях, в вожделении поцеловать край сюртука или хоть мельком глянуть на рукописи классика.

А рукопись "Короля" по чистой, но запомнившейся на всю жизнь случайности, готовил к печати Подорольский. И потому он, в отличие от других сотрудников "Моряка", которые, насладившись рассказом, спешили передать полосу другим и включиться в смакование содержания, подробностей и деталей, прочитал его не един, а целых четыре раза. По тогдашней газетной технологии, корректор перво-наперво должен был вычитать рассказ после перепечатывания его редакционной машинисткой, но Коля так увлекся, что, не отрываясь, прочитал до конца и лишь потом повторил это действо с карандашом в руке. Вслед за тем он прямо в типографии правил еще сырые гранки с только что оттиснутыми строчками "Короля" и, наконец, окончательно выверял текст уже в сверстанных газетных полосах. Но, невзирая на служебное рвение Подорольского, рассказ Бабеля вполне мог тогда не попасть в номер.

Дело в том, что это был 100-й номер "Моряка", приуроченный к десятилетию газеты, и редакция планировала выпустить его ни больше, ни меньше, как на двадцати страницах. Но бумагу тогда не купить было ни за какие деньги, потому что все ее запасы давно учли и расходовали строго по лимиту. Только охота пуще неволи, и выход, казалось, был найден: "Моряк" выходил на четырех страницах, и если бы по четыре предыдущих и последующих газеты напечатать в половинном объеме, можно было сэкономить бумагу для двадцатистраничного юбилейного номера. Предыдущие номера, действительно, вышли в сокращенном варианте, что же касается последующих, то перед самым выходом газеты оказалось, что под них авансом бумагу не выдадут. И пришлось оборвать уже подготовленный к печати номер на 12-й странице, срочно подверстав к ней выходные данные. А надпись на первой полосе "В этом № 20 стр." перебрать забыли, и она осталась напоминанием о том давнем эпизоде. Остался и рассказ Бабеля, который, окажись он не на девятой, а, допустим, на тринадцатой полосе, "слетел" бы с номера, как оно произошло с другими материалами, которые нам неизвестны.

Но и то, что было напечатано, позволяет считать этот номер уникальным не только по юбилейной нумерации. Исследователь прошлого морской печати, морского транспорта и морских же общественных организаций не пройдет мимо очерка Незнакомца (Бориса Флита) о старом одесском порте или многочисленных материалов по истории "Моряка", в том числе написанной пятистопным "онегинским" ямбом пространной поэмы Боцмана Якова, как подписывался в этой газете поэт Яков Давыдов, он же Ядов, он же автор известной песенки "Бублички". Нашлось в "Моряке" место и для стихотворений Эдуарда Багрицкого, Эммануила Германа, оставшегося в литературе под псевдонимом Эмиль Кроткий, поэта и теоретика поэзии Георгия Шенгели, который еще в 1919 году при белых оказался в Одессе, прижился и стал полноправным участником местной "литературной бражки", как однажды назвал ее Лев Славин. Оттолкнувшись от прозаичного факта прибытия в порт американского угольщика "Камилло Гильберт", К.Паустовский написал и напечатал в юбилейном номере романтичное стихотворение "Вы помните, - у серого "Камилла" / Ныряли чайки, словно хлопья снега..." А Изя Лившиц, не рассекречивая свое авторство и скромно подписавшись "И.Л.", поместил там акварельной прозрачности стихотворение "Смеялось море..." и переводы из французского поэта Жана Ришпена.

Лившиц потом всю жизнь работал художником по оформлению книги, но в юности увлекался литературой, тем самым отдав дань традиции Коммерческого училища, где учился вместе с Бабелем. Многие выпускники этого учебного заведения, невзирая на его специализацию, связали свою жизнь, как тогда говорили, с письменным трудом: Израиль Литман был корреспондентом ростовской газеты "Приазовский край", Иван Ксидиас редактировал в Одессе "Южную мысль", Шейнгауз сотрудничал в "Одесских новостях", а Михаил Каннер - в парижской "Фигаро", Лев Никулин стал прозаиком, Александр Биск - талантливым поэтом, переводчиком и мемуаристом... Во времена Бабеля постоянный интерес к литературе поддерживал среди учеников преподаватель французского языка, выпускник лицея Мишле, бакалавр словесных наук Сорбонского университета мосье Вадон. И в училище все знали, что Бабель дружил с Вадоном, бывал у него в Воронцовском переулке, 8 и потом на Новосельской, 75, знаком с его друзьями - одесскими французами. Не без его влияния Бабель пристрастился к Мопассану и свои первые, к сожалению, не дошедшие до нас рассказы, написал на французском языке. А какое теплое, полное любви и благодарности письмо Бабель отправил Вадону из Парижа, где он, стараниями учителя, "не оказался глухим и немым". По этой же причине вполне профессионально были исполнены переводы Лившица, напечатанные рядом с рассказами Бабеля и Катаева.

Валентин Катаев дал в юбилейный "Моряка" не лишенный автобиографичности, но фантастический и даже мистический рассказ "Сэр Генри и черт" об Одессе, прозрачно названной "осажденным городом, в который должны были вступить враги с красным знаменем". В этом номере вообще не оказалось ни одного, восхваляющего новые порядки произведения, хотя к тому времени такой трескучей белиберды уже накропали предостаточно. Но гайки еще не были окончательно закручены, и некий суровый гражданин в наглухо застегнутой, несмотря на июньскую жару, гимнастерке оттиснул на представленных ему газетных полосах лиловый штампик "Р.В.Ц", что означало "Разрешено военной цензурой". Без этого не то что газету, но какую-нибудь афишу или даже этикетку не приняла бы к печати ни одна типография.

Судьба одесских типографий, в полном соответствии со спецификой этих предприятий, была напрямую связана со сменой многочисленных властей и политической ситуации в городе. "Красные" национализировали типографии весной 1919 года. В конце лета "белые" возвратили их тем владельцам, которые еще предусмотрительно не отбыли за границу. Полгода спустя снова пришли "красные" и типографии, как говорят в Одессе, обратно национализировали, многие прикрыли, оставшиеся поставили под неусыпный контроль, пронумеровали и обозвали "советскими". В одной из них, "7-й Советской", бывшей типографии Южно-Русского общества печатного дела на Пушкинской, 18, в начале 1920-х работал выпускающим И.Бабель. И позднейшие сетования писателя на то, как порой небрежно, скучно, с небольшими полями, тусклым шрифтом и досадными опечатками выпускают его книги, свидетельствуют о том, что он таки поднаторел в полиграфическом деле на Пушкинской, 18. А "Моряк" вместе с несколькими другими газетами и журналами печатался во "2-й Советской типографии", ранее принадлежавшей Всероссийскому земскому союзу. В глубине старинного дома в Красном переулке, 11, укрылось двухэтажное здание, где "Король" Исаака Бабеля был впервые переведен в свинцовые полосы набора и лег на бумагу печатными строчками. От широких дверей типографии через двор, подворотню и тротуар до самой мостовой тянулись узенькие рельсы, по которым утром 23 июня 1921 года вывезли на вагонетке перевязанные шпагатом пачки юбилейного номера "Моряка", уложили на классическую одесскую тачку о двух колесах, и старый тачечник поволок ее по Красному переулку, Дерибасовской, Екатерининской на бульвар, где одна из комнат редакции была отведена под экспедицию.

Бабель. 1922 г.

В те дни в Одессе проходила представительная конференция водников, на которой в виде подарка раздавали "золотой", как его тотчас назвали, юбилейный номер "Моряка". Делегаты же, в свою очередь, "учитывая значительность и ценность газеты для всей морской семьи", приняли решение о "натурпремировании" сотрудников "Моряка", что означало выдачу различных жизненно необходимых вещей, предметов и продуктов - от баночки сливового повидла до "деревяшек". Эти античной простоты сандалии на деревянной подошве с ремешками составляли непременную принадлежность гардероба обнищавших одесситов, а нищета и зависть, ведь, родные сестры. И когда "деревяшками" однажды "натурпремировали" всеми уважаемого Аренберга, это вызвало неподдельное возмущение одного сотрудника. "Зарежьте меня на куски, - взывал он, - если можно взять в голову, почему обувь выдают Аренбергу, когда я раньше него записался в союз" Имелось в виду, конечно, не государственное образование, но профессиональный союз, без членства в котором тогда и шага нельзя было ступить, в чем, как говорится, лишний раз убедился Остап Бендер, узрев в летнем кооперативном саду города Арбатова безжалостное предупреждение "пиво отпускается только членам профсоюза".

"Натурпремирование" за юбилейный "Моряк" выдавали в помещении Райкомвода - районного комитета водников на Гоголя, 5, куда и прибыли журналисты, чтобы - подумать только! - безо всяких карточек получить по два фунта почти уже забытого сахара, буханке черного хлеба и четверти фунта настоящего табака, который даже курящая публика тут же пыталась сменять на сахар: "Или я больной курить махорку?" Это было грустное зрелище, когда люди, недавно составлявшие интеллектуальную элиту города, тихо радовались нежданно-негаданно свалившемуся на них "богатству", от которого еще несколько лет назад ломились полки гастрономических магазинов Ришельевской и съестных лавок Малой Арнаутской улицы. И только Ядов, укладывая продукты в мягкую кошелку из переплетенных кожаных звеньев, не удержался от ироничного вздоха: "Почти как у Навроцкого". В былые времена и в собственном доме возле Городского театра Василий Васильевич Навроцкий издавал респектабельную газету "Одесский листок", дельных авторов ценил и платил им соответственно. Все это помнили, поняли и промолчали. Только стоявший рядом Аренберг с красноречием Бени Крика и уходящей в прошлое учтивостью полушепотом сказал: "Яша, будьте так любезны, замолчите свой рот! Вы что, малахольный!? Или захотели на Маразлиевскую?" На Маразлиевской, к тому времени уже переименованной в улицу Энгельса, находилась Губчека, оказаться там никому не хотелось, но никто от этого не был застрахован. А за примером далеко ходить не нужно было, публика еще не забыла, как год назад в это учреждение угодил Валентин Катаев и выкарабкался исключительно благодаря заступничеству влиятельного приятеля - любителя литературы. Но никому не могло прийти в голову, что спустя немногим более полутора десятка лет уже на "московскую Маразлиевскую", сиречь Лубянку, попадут и не выйдут оттуда их собрат по журналистскому цеху, к тому же секретарь Губкома, Сергей Ингулов, казавшийся таким всесильным заведующий одесской "Югроста" поэт Владимир Нарбут и автор только что напечатанного в "Моряке" рассказа "Король".

Судя по тому, что в заголовке не проставлена цена, юбилейный номер "Моряка" не предназначался для продажи. Но после раздачи его делегатам конференции некоторое количество экземпляров осталось в редакции, часть тиража передали в клуб водников при Райкомводе и новоявленный театр "Красный моряк" - бывший иллюзион "Экспресс" на Дерибасовской угол Преображенской, вернее, на Лассаля угол Троцкого, потому, что эти улицы переименовали и называть их по-старому было еще привычно, но уже нелояльно.

Так или иначе, но одесситы "познакомились" с героем рассказа, фамилия которого кое-кому была известной, поскольку на Екатерининской, 87, проживала с обширным семейством мадам Гитля Крик. Другое дело, что мы не знаем, пересеклись ли где судьбы Криков и автора, или он просто услышал, запомнил и удачно использовал эту "громкую фамилию". "Знакомство" же оказалось приятным, так как сработал давно известный литературоведам феномен, заключающийся в том, что читатели нередко отдают свои симпатии теоретически отрицательному герою. Подобное случалось, к примеру, с персонажами плутовских романов и земляком Бени Крика, Остапом Бендером, который чтил уголовный кодекс, но, по крайней мере, в "деле Корейко" прибегнул к откровенному шантажу. Правда, он гуманно приучал своего "контрагента" к мысли о том, что деньги придется отдать, посылая обескураживающие телеграммы вроде "Грузите апельсины бочках..." или "Командовать парадом буду я". Но у каждого мастера свой почерк и, в отличие от "великого комбинатора", Беня, ничтоже сумняшеся, попросил Эйхбаума положить "под ворота на Софиевскую, 17, двадцать тысяч рублей", чистосердечно предупредив, что "если вы этого не сделаете, так вас ждет такое, что это не слыхано, и вся Одесса будет о вас говорить". Кстати, иногородним читателям было совершенно до лампочки, где находятся те ворота. Одесситы же, которые помнили, что на Софиевской, 19 когда-то помещался военно-окружной суд, уразумели, что баловаться рэкетом рядом с этим учреждением мог только такой фартовый парень, как Беня Крик.

И он занял свое место между литературными героями-одесситами, добывавшими себе хлеб трудами не самыми праведными: прожженным аферистом времен порто-франко Маркусом Владимировичем Пробкерманом - персонажем повести Осипа Рабиновича "История о том, как реб Хаим-Шулим Фейгис путешествовал из Кишинева в Одессу...", выписанным с жестким горьковским реализмом портовым вором Челкашем, молдаванским сутенером, тезкой Короля Беней Аккерманским из романа Семена Юшкевича "Улица", промышлявшими на причалах да в пакгаузах мелкими воришками - "кадыками", с состраданием изображенными в рассказах Лазаря Кармена...

Но в этой колонне или шеренге рядом с Беней Криком мог стоять разве что "некто рослый, самоуверенный, в щегольской сюртучной паре цвета морского песка, в отличном белье - розовом с белыми полосками, с пунцовой розой в петличке... На носу темно-синее пенсне, на руках палевые перчатки, в левой руке черная с серебром трость, в правой - голубой носовой платок". И являлся сей персонаж рассказа А.И.Куприна "Обида" главой делегации одесских воров, которая заявилась к местным адвокатам и настоятельно попросила принять к сведению, что, вопреки крайне оскорбительной для них информации некоторых газет, их коллеги не только не принимали участие в недавнем еврейском погроме, но помогали несчастным - это было проиллюстрировано конкретными примерами. А в подтверждение полномочий высокой депутации адвокатам продемонстрировали искусство входившего в ее состав взломщика несгораемых касс, карточного шулера и воров различной специализации - квартирного, трамвайного, железнодорожного и пароходного...

История эта на первый, да и на второй взгляд невероятная, но, как известно, в Одессе все возможно. По словам Веры Богомолец, дочери присяжного поверенного Антона Антоновича Богомольца, ее отец был в числе принимавших воровскую делегацию, о чем поведал давно дружившему с ним Куприну. Но, подобно тому, как фактологической основой своего рассказа Бабель сделал свадьбы на Молдаванке, Куприн творчески интерпретировал эту доподлинную историю, придав ей четкую социальную направленность и гуманистическую сущность. В результате получилось, что колоритностью своей, налетом буффонады, претензией на элегантность, витиеватостью речи, намеком на эрудицию, некоей сентиментальностью и обостренным чувством собственного достоинства персонажи их рассказов - Беня Крик и глава делегации одесских воров изрядно смахивают друг на друга. И это вполне объяснимо, если учесть, что время действия рассказов практически совпадает, имидж представителей криминальной элиты был довольно типичен, а Куприн, к тому же, тяготел к солнечной литературе Юга. Не случайно, наверное, составляя для жены перечень авторов, коих обязательно нужно прочитать, Бабель включил туда Куприна.

К сожалению, рассказ "Обида" сейчас мало известен, потому что переменчивы судьбы литературных произведений и не всегда зависят от их достоинств. Одни, в лучшем случае, остаются в истории литературы, другие - в самой литературе. "Король" Исаака Бабеля остался в литературе, но это...не совсем тот рассказ, который одесситы прочитали в "Моряке" летом 1921 года.

Друзья и близкие Исаака Бабеля оставили свои воспоминания о том, как он "вышагивал" фразы, записывал их на собственноручно нарезанных узеньких листках, аккуратно зачеркивал ненужные слова, пользовался самой что ни на есть простой ручкой и чернила наливал в маленькую бутылочку, поскольку при его кочевой жизни тяжеленные помпезные чернильницы были вовсе ни к чему.

Только все это лишь зримая сторона дела, более относящаяся к процессу нанесения букв на бумагу, нежели собственно к творчеству. Правда, Константин Паустовский в прелестной, но уж очень беллетристической автобиографической повести "Время больших ожиданий" приводит якобы слышанные им от самого Бабеля в Одессе откровения о собственном творчестве и уверяет, что видел "все двадцать два варианта" одного его рассказа. А Татьяна Иванова, имевшая возможность лицезреть Бабеля за работой, со всей категоричностью утверждает, что он предварительно полностью обдумывал рассказ и потом сразу записывал его набело безо всяких вариантов. Наверное, каждый из них был в чем-то прав, а в чем-то заблуждался, потому что, как с подкупающей откровенностью писала хорошо знавшая Бабеля еще по Одессе Татьяна Стах, "сокровенного процесса его творчества...никто не знал. Этим таинством он не делился".

Но так уж устроен человек, что, соприкоснувшись с шедевром, будь-то великолепное здание, благородных обводов античная ваза, полотно живописца, строфа Пушкина или строка Бабеля, он неизменно задается вопросом: "А как это сделано?". И, хоть неисповедимы пути творчества, узенькую тропинку его иногда удается нащупать, изучая черновые рукописи писателя или поэта. Другое дело, что они, зачастую, начинают жить своей жизнью, их дарят, теряют, похищают, продают, покупают, коллекционируют, преднамеренно утаивают или, наоборот, печатают без ведома автора. Но это еще, как говорится, полбеды. Куда хуже, когда с виду такие безобидные страницы становятся объектом пристального внимания власть предержащих со всеми вытекающими из сего факта, порой трагичными, последствиями. Известно ведь, что после гибели Пушкина люди Бенкердорфа перелопатили его рукописи и пронумеровали каждый их лист. Но при этом, к счастью, ничего не пропало, и литературоведы уже много десятилетий скрупулезно изучают все авторские вставки, изъятия, изменения, ошибки, описки и рисунки, выведенные задумчивым пером.

Продолжение следует

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 3(288) 31 января 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]