Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 3(288) 31 января 2002 г.

Виталий ОРЛОВ (Нью-Йорк)

"А ПРАВДА ЛИ, АНАТОЛИЙ ГЕОРГИЕВИЧ?.."

С этим вопросом к писателю Анатолию Алексину можно обращаться по поводу многих выдающихся, часто легендарных личностей, по которым наши потомки будут судить о самых больших взлетах человеческого интеллекта, а иногда и самых низких проявлениях человеческого духа в ушедшем 20-м веке. И ответ его будет правдой. Судьба послала ему множество встреч с разными людьми. Одни из них были учителями, другие становились друзьями, третьи, так или иначе соприкасаясь с ним, оставили яркий след в памяти: Лев Ландау и Георгий Жуков, Лев Кассиль и Самуил Маршак, Ираклий Андроников и Сергей Образцов, Ив Монтан и Симона Синьоре, Стейнбек и Феллини, Пикассо и Шагал, Хрущев и Горбачев, да мало ли еще кто...

Книги Алексина были в нашем доме любимыми. Поэтому называли мы Анатолия Георгиевича нашим "семейным" писателем. Ему это, вероятно, понравилось бы. Ведь он признавался: "Мой главный герой - семья. Человечество состоит из семей, а уж через семью проходят все проблемы: и социальные, и экономические, и политические, и нравственные".

Помню, моя жена в начале 80-х годов достала трехтомник для нашего тогда десятилетнего сына (хорошие книги, как мы знаем, в то время надо было "доставать", а уж подписные издания - только по райкомовской разнарядке, если не занимать с ночи очередь в магазин). Она и сама перечитывала Алексина - "Мой брат играет на кларнете", "Безумная Евдокия". Я же любил смотреть телепередачу "Лица друзей", которую на Центральном телевидении Анатолий Георгиевич вел в течение 15 (!) лет. Кроме того, я много времени проводил за чтением журнала "Юность", который выходил (сейчас в это трудно поверить) тиражом в 3,5 миллиона экземпляров. В "Юности" писатель был в течение многих лет одним из ведущих авторов и опубликовал 21 свою повесть.

Вскоре после отделения Украины от России в Харьков, где я жил, перестали поступать российские журналы, потом оказались урезанными передачи Центрального телевидения; было оставлено, правда ненадолго, "Время". А когда мы уезжали в Америку, пришлось расстаться со значительной частью библиотеки, в том числе и с книгами Анатолия Георгиевича. Думали - навсегда! К счастью, оказалось, что нет, не навсегда, и даже более того - посчастливилось встретиться с их автором. Здесь, в Нью-Йорке, он бывает довольно часто, приезжая из Израиля, где живет с 1992 года. За это время Алексин написал еще несколько очень интересных книг: "Тельавивские рассказы", "Сагу о Певзнерах", "Не родись красивой". Но главными из изданного за последнее десятилетие писатель считает книги воспоминаний "Перелистывая годы", "Моя фотогалерея" и только что вышедший седьмой том девятитомного (да-да, я не ошибся - девятитомного, и это в наше-то, "триллерное" время!) собрания сочинений, который называется "Я встретил вас...". Этот том как раз поспел к недавнему очередному приезду писателя в Нью-Йорк, где на встречи с ним по-прежнему собирается множество наших бывших соотечественников.

Анатолий Георгиевич родился в 1924 году. Толе было 13 лет, когда он стал сыном "врага народа", и 17, когда началась война. Вместе с мамой юноша работал на строительстве оборонного завода. Достигнув совершеннолетия, он получил свою первую журналистскую работу, ответственного секретаря в многотиражке "Крепость обороны", тогда же начал писать. Редактором первой его книги и первым учителем был Константин Георгиевич Паустовский. "Анатолий, - говорил он молодому писателю, - что-то написав, прочтите это заново и вычеркните те фразы, которые могли бы написать и не вы. Если окажется, что вы вычеркнули все - не пишите вообще".

Книга "Золотая роза", как и личность её автора - К.Г. Паустовского, и сейчас вызывают во мне чувства преклонения перед выдающимся мастером слова; я отношусь с величайшим пиететом ко всему, что хоть как-то связано с именем Константина Георгиевича. Встретив в лице Алексина "единомышленника", я рассказал ему (это было в позапрошлом, 2000 году) о том, как, занимаясь в Нью-Йорке журналистикой, пытался под любым предлогом опубликовать что-нибудь о моем любимом писателе. В конце концов какой-то "оперативный повод" нашелся. Мой рассказ о Константине Георгиевиче напечатал журнал "Вестник". Рассказ Алексину понравился, и впоследствии он включил его в свою новую книгу "Я встретил вас...", предпослав ему комментарий, для меня очень лестный. Признаюсь, не это побуждает меня процитировать его здесь, а только желание добавить еще один штрих к портрету Алексина.

"Вот уже полвека лелею я надежду написать эссе о своем первом "творческом редакторе" Константине Георгиевиче Паустовском. Бессчетное количество раз восторгался им на публицистических страницах, выражал захлестывающую меня благодарность...Но подробно, обстоятельно образ его - человеческий и писательский - воссоздать не решался: то ли не находил достойных слов, то ли боялся, что не смогу объяснить, почему до сей поры так люблю его, почему преклоняюсь...

И вдруг помогла случайность. Еще одна...

Выступаю перед нью-йоркскими поклонниками русской словесности. Подходит ко мне корреспондент газеты "Вечерний Нью-Йорк" и сообщает, что сочиняет не только репортажи, а и эссе о самых близких его душе Мастерах русского слова. Вот о Константине Паустовском написал...Я вздрогнул: меня опередили. "Но вероятно, - подумал я, - все это на уровне репортерском". Вскоре Виталий прислал мне свое эссе. Тоже короткое, но выразившее кое-что из того, к чему я лишь приноравливался. И выразил, на мой взгляд, наши совпавшие видения и мнения без претензий, языком доказательных фактов и выразительных цитат. А главное: не претендовавший на бунтарство Константин Георгиевич все же предстал тем "мятежным", который "ищет бури", не бравируя этим своим намерением, не провозглашая его, но ненавязчиво воплощая.

А потом Виталий прислал свои эссе и о других очень дорогих моему сердцу "мятежниках" - Фазиле Искандере, Андрее Платонове... И я решил включить те эссе в свою книгу воспоминаний: захотелось, чтоб друзья-читатели разделили со мной удовольствие ... от встречи с художниками, с коими хочешь не только встречаться, а вообще не расставаться никогда".

К этому мне остается только добавить, что все три мои эссе в разное время опубликовал журнал "Вестник".

Анатолий Георгиевич вышел к публике улыбающийся, подтянутый, в хорошо сидящем на нем коричневом костюме. Как обычно, его сопровождала обожаемая им жена Таня.

- "Читать отрывки из своих книг я не буду, - начал он. - Если кто-то захочет их прочесть, они продаются в Нью-Йорке, как и в Москве, в городах Израиля и многих других стран, где живут наши эмигранты. Впрочем, и там, где они не живут, потому что мои книги переведены на 48 языков мира. Поэтому я сразу же начну отвечать на вопросы, которые мне задают наиболее часто.

Итак, первый вопрос: верю ли я в Бога?

Мне в равной степени интересны физики и лирики. Но есть физики и физики, точно так же, как есть лирики и лирики. Лев Давидович Ландау - один из самых выдающихся физиков минувшего столетия. Ландау любил отдыхать в Домах творчества писателей. Там я с ним и познакомился.

Однажды (когда речь идет о воспоминаниях, слово "однажды" приходится употреблять очень часто) Лев Давидович слушал разглагольствования некоего литератора, который попрекал Блока и других писателей за то, что они были верующими.

"Вы член Союза писателей?" - спросил у него Ландау. Писателем он назвать его не захотел.

"Да, конечно" - ответил тот.

"И вы сомневаетесь в существовании Бога? Ну, а я бы не счел для себя возможным быть мудрее Эйнштейна, который ходил в синагогу, или Павлова, который ходил в церковь. Вот и я тоже верующий. И вообще: физик, который не верит в существование высшей силы, влияющей на все события на Земле, - это не физик".

Лев Давидович не любил, когда его называли вторым после Эйнштейна. "Скажите, Толя, - как-то обратился он ко мне, - кто это считал? Я никогда не стоял за ним в очереди и не дышал в спину".

- Один из лучших кардиологов мира Войчин Борис Евгеньевич, который спас мою маму, как-то сказал мне, - вспоминал Алексин: "Есть по меньшей мере два фактора, которые объяснить нельзя иначе, чем существованием высшей силы: то, что мы мыслим, и то, что если кровеносные сосуды одного человека растянуть в одну линию - это будет расстояние от Москвы до Нью-Йорка. Как такая система может работать, понять невозможно".

Вопрос: знаю ли я иврит?

Нет, иврит я не знаю, поскольку совершенно не способен к языкам, хотя и закончил Московский институт востоковедения. А случилось это так. Я хотел поступать в Литературный институт, но Самуил Яковлевич Маршак, один из самых мудрых людей, каких я встречал, посоветовал: "В институте востоковедения хотя бы изучают три языка, а в Литературном институте вы не научитесь ничему, потому что научиться быть писателем невозможно". Правда, все равно никакого иностранного я так и не выучил. Обычно спрашивают, как же я все-таки закончил институт? А вот примерно так. Скажем, профессор, который преподавал у нас хинди, на экзамене прикрывал поплотнее дверь, и зная, что как человек пишущий я вращался в писательской среде, спрашивал:

"Анатолий, а правда ли, что у Маргариты Алигер дочь от Фадеева?"

"Я точно этого не знаю, - отвечал я, - но поскольку они оба этого не скрывают, вероятно, так оно и есть"...

"Но у него же есть жена, народная артистка Степанова..."

"Да, но если она это терпит, то нам-то с вами что до этого..."

И я, получив свою "пятерку", уходил.

Но, правда, не всегда это так легко сходило мне с рук. Как-то в Москву приехал Джавахарлал Неру с Индирой Ганди, и Хрущев, решив похвастать, сказал им, что в СССР есть писатель, который знает индийский язык. Ему и невдомек было, наверное, что индийских языков всего-навсего 260. Меня вызвали на прием, и я понял, что сейчас случится международный скандал: Неру станет что-то говорить, а я, естественно, ничего не пойму. И тогда я решил начать первым и произнес одну из двух-трех фраз на хинди, которые все же застряли в темных глубинах моей памяти: "Тун ко пассант хэ" - "Вы мне нравитесь!". Неру и Ганди пришли в неописуемый восторг, обнимают меня, а Хрущев, уже хорошо выпивший, целует и приговаривает: "Ну, молодец, ну, не подвел!"

Вопрос: как я расцениваю американскую трагедию 11 сентября?

Считаю, что это война антицивилизации против цивилизации. Я думаю, это долгая война, она началась в Израиле, который хорошо знает, что это такое. Сейчас человечество, хотя и с опозданием, прозрело. Я видел по телевизору, как один американец далеко не еврейского происхождения сказал: "Все мы сегодня израильтяне, которые испытывают на себе террор уже более 50 лет". Наконец-то поняли, что призыв к уничтожению Израиля со стороны таких стран, как Ливия, Сирия, Ирак, Иран, со стороны Арафата - это призыв к новому Холокосту. В то же время некоторые уважаемые международные организации принимают решения исходя из того, что во всем всегда виноваты евреи. Им хочется напомнить, что именно так: "Виноваты евреи" - называлось самое людоедское сочинение Геббельса.

Только что в Израиле вышла книга "Жизнь Менахема Бегина". В ней, в частности, упоминается известный факт, что двадцать лет тому назад Бегин, идя наперекор мнению буквально всего человечества, приказал уничтожить ядерный реактор в Ираке. Весь мир его осудил. И только через десять лет, когда началась операция "Буря в пустыне", все поняли, что если бы это не было сделано, у Саддама Хусейна уже была бы атомная бомба, которую он, не задумываясь, использовал бы. И тогда мысленно сказали Израилю "спасибо". Сейчас это говорят уже не мысленно, а вслух. Менахем Бегин был сильным премьер-министром. Он сделал решительный шаг, который вроде бы противоречил всем гуманным законам, но на самом деле он спас человечество. Сейчас снова эти страны угрожают Израилю и хотят на нем отыграться. Но евреи - народ героический. И в этой связи я хочу рассказать то, что говорил мне маршал Жуков, когда речь заходила о евреях в Великой Отечественной войне. Георгий Константинович подчеркивал, что они прежде всего герои этой войны, а уж потом жертвы.

"Анатолий, - говорил он, - вот я слыву человеком жестоким. А мог бы мягкотелый человек победить Гитлера?" Роль Жукова в победе над Германией была решающей, и за это прежде всего мы, евреи, должны быть ему благодарны. Жуков не любил антисемитов. Он говорил, что по числу Героев Советского Союза и кавалеров ордена Славы евреи были на третьем месте. "А на каком бы они были, - как-то воскликнул он, - если бы во всех инстанциях их не вычеркивали из списков?"

Как-то при нем рассказали анекдот: "Установили памятник Неизвестному солдату Рабиновичу. Спрашивают: "Но почему же неизвестному?" - "А неизвестно, был он солдатом или нет!"." Жуков побагровел и сказал: "Рабинович солдатом был! Был!".

Вопрос: кто ваш самый любимый поэт?

Сейчас пишут, к примеру, "Сонеты Шекспира в переводах Самуила Маршака". А если бы писали так, как во времена Пушкина: Пушкин "Из Байрона", Лермонтов "Из Гейне", все бы знали, что на Земле жил великий поэт Самуил Маршак, потому что это его стихи на ту же шекспировскую тему. Тема в стихах не имеет уж такого большого значения. Раньше она вообще не являлась объектом авторского права. Шекспировский вариант Ромео и Джульетты был сорок четвертым, но именно этот вариант оказался гениальным.

Я очень люблю Пушкина. Я был знаком с Сергеем Михайловичем Бонди - ученым, который о Пушкине знал, кажется, все. Пушкин был особенно непримирим к оскорблению человеческого достоинства. У Пушкина в 1836-1837 годах было много вызовов на дуэль, но друзьям всякий раз удавалось примирить дуэлянтов. В случае с Дантесом это не удалось, хотя Дантес был трусом и готов был пойти на уступки. С.М. Бонди считал даже, что для Пушкина это была форма замаскированного самоубийства - ведь он был блестящим стрелком.

Лермонтов писал: "В небесах торжественно и чудно спит Земля в сиянье голубом". Поэт не написал - небо голубое, а именно Земля - голубая. А ведь это действительно так, и об этом мы узнали от космонавтов только через 150 лет. Лермонтов - это космическая поэзия: "Тебя я, вольный сын эфира, возьму в надзвездные края". Трудно себе представить, что Лермонтов написал "Маскарад", когда ему было только 24 года. Его сначала обвинили в плагиате, говоря что это "Отелло". Но у Шекспира конфликт в том, что мавр доверчив, а совесть его чиста. У Лермонтова же совсем другой конфликт - между невинностью - с одной стороны, и нечистым житейским опытом, нечистой совестью Арбенина - с другой. В Пятигорске, в домовой книге флигелька, который Лермонтов снимал у дворянина, капитана, записано: "Сдал флигелек капитану имярек и его племяннику поручику Лермонтову". Это значит, что Лермонтов был известен хозяину флигелька, из которого поэт отправился умирать, только как племянник какого-то другого капитана. А Лермонтов был не только гениальным поэтом, но и провидцем. Поэтому его стоит перечитывать. Вспомните, как у Лермонтова мать с презрением отворачивается от трупа сына, который лижет собака. А что мы видим сегодня? Палестинец обвязывается взрывчаткой и сам взрывает себя, а его мать говорит, что это самый счастливый день в ее жизни. Это даже не средневековье, куда арабы хотят затолкать мир, а что-то совершенно допотопное и страшное. Сражение это неизбежно должно быть выиграно цивилизованным человечеством.

Вопрос:. Какие человеческие качества вы считаете наиболее негативными?

Самый страшный человеческий грех - это зависть. Сотни лет тому назад Гельвеций писал: "Из всех человеческих страстей зависть - страсть самая низкая. Под ее знаменем шествуют предательство, коварство и интриги". У Мольера читаем: "Завистники умрут, но зависть - никогда". И только мудрый Геродот говорил о зависти с юмором: "И все-таки я предпочитаю, чтобы мои недруги завидовали мне, а не я - им".

А второй грех - это неблагодарность. У Данте это даже первый грех. В девятом круге Дантова aда мучаются даже не убийцы, а "предатели благодетелей" - люди, не помнящие добра или платящие за добро злом. Леонид Осипович Утесов, которого я хорошо знал, любил рассказывать такой анекдот. К хирургу прибегает человек, у которого в горле застряла кость. "Скорей вытащите ее! Я вам отдам все, только скорее вытащите!" "Не надо все, - сказал врач, вытащив кость. - Достаточно того, что вы хотели мне отдать, когда кость была т а м". У евреев юмор всегда очень ценился. Замечательным даром остроумия, о котором буквально ходят легенды, обладала Фаина Раневская. Я очень горжусь тем, что Ф.Г. Раневская читала со сцены несколько моих рассказов, но она не любила, когда я называл ее великой актрисой. "Толя, - говорила она, - не называйте меня великой. Для такого маленького города, как Таганрог, где я родилась, двух великих слишком много. Достаточно одного Чехова". Или: "Толя, скажите, почему в романах и повестях о неладах в семье всегда именно мужчины изменяют женам? Я не говорю о таких второстепенных сочинениях, как "Анна Каренина" и "Мадам Бовари". В моем рассказе "Неправда", который она читала, изменником тоже был мужчина. "А вот послушайте короткий французский анекдот на эту тему, - как-то сказала она. - Жена во сне вдруг закричала: "Муж идет!" Муж вскакивает и выпрыгивает в окно".

Все чаще и чаще мы с Таней обводим в записной книжке черной рамкой фамилии и номера телефонов. Уходит из жизни целое поколение. Недавно нашим гостем в Израиле был человек, которого я называю человеком Возрождения, ибо он выдающийся поэт, прозаик, композитор, исполнитель - Булат Шалвович Окуджава. Мы расставались с ним ненадолго, но оказалось - навсегда. Был нашим гостем и другой выдающийся поэт - Юрий Левитанский, который написал бессмертные строки:

Каждый выбирает для себя
Женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку -
Каждый выбирает для себя.

С Левитанским мы тоже расстались, увы, навсегда. Ушли многие из тех, с кем так или иначе сталкивала меня судьба: кинорежиссер Ролан Быков, самый выдающийся пианист Святослав Рихтер и самая выдающаяся балерина века Галина Уланова, трагик и комик Юрий Никулин. Но эти люди прожили все-таки довольно долгую жизнь. Еще более горько, если уходят из жизни мальчики и девочки. Когда это случается, будь то в "близнецах" в Нью-Йорке или на дискотеке в Тель-Авиве, я думаю об их мамах...

Пусть сбудется то, что нам желали когда-то наши мамы.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 3(288) 31 января 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]