Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(287) 17 января 2002 г.

Борис ГОРЗЕВ (Москва)

АВРААМ И ЗИНА

(литературная реконструкция)*

Сержант запаса, мой будущий отец, недоучившийся медик, забранный в армию в 40-м прямо со студенческой скамьи, родом был опять же из Нижнего, но в начале 44-го маму по беременности тоже уволили в запас, и она повезла мужа в Москву, в Теплый, в Авраамов дом. В свой дом. В будущий мой.

Теперь, когда уже минул тот самый век и когда я сам, мягко говоря, далеко не молод, а людей, о которых тут понаписано, давно ли, недавно ли, но на свете уже нет; теперь, когда время в этой стране, удивленно поглядывая на собственный циферблат, обнаруживает, что оно всегда стояло, оберегая данное пространство от привнесения разума и если не истинного, то хотя бы целесообразного добра; теперь, в нашем затухающем (некогда могучем Менделовом) роду появилась Зина - правнучка Авраама, внучка Зины, моя дочь, - о чем я думаю, на что я надеюсь?

Я - знаю...

Я знаю себя с четырех лет, и в том моем первом знании - мой дед, Авраам; неведомо лишь, как ему удалось открыть мое знание именно собой. Я знаю себя с четырех лет, а дальше - тоже он или нечто связанное с ним, и опять же долго неведомо было мне, почему. Я знаю себя с четырех лет, но первое мое воспоминание - одинокой печатью на пустом полотне мозга - относится к двухлетнему возрасту, и впечатан там все тот же Авраам, и это уже не кажется мне странным с некоторых пор. Какую-то, видно, имел он тайную власть надо мной, вернее, над моей душой...

В то лето 46-го, когда мне было всего два (а только год истек с конца войны), Авраам решил вывезти своего худосочного внука на Рижское взморье, поскольку внук, и вправду, на здоровячка не походил. Карточная же система, несмотря даже на Авраамовы возможности, являла собой лишь гарантию выживания, а отнюдь не поправки здоровья. В общем, он наказал собираться Зине с мужем, также охудавшим за войну, а сам укатил первым в Ригу, чтобы на взморье снять дом и все подготовить. Похоже, ему удалось, как всегда, почти невозможное (в послевоенной Прибалтике было еще далеко не спокойно), и в означенный день уже встречал нас в Риге на вокзале.

Вот именно этот момент мне и запомнился - и теперь уж не прибавлю "отчего-то". Поезд остановился, а мы еще сидели в купе, и вдруг в окне я увидел Авраама. Дед склонился и постучал пальцем по стеклу, чтобы привлечь мое внимание, а потом, помню, подмигнул мне и стал делать какие-то смешные рожи. И все; дальше - провал, тьма, и не коротко - на два года. Только то его улыбающееся лицо за вагонным окном - беззвучное, как в немом кино. Только это; ни до, ни после - ничего. Одинокая, пожизненная печать на пустом полотне мозга...

Кстати, как мне стало известно в дальнейшем, встретив нас и устроив в Булдури, Авраам через пару дней вернулся в Москву. Отдых в его планы, судя по всему, не входил.

В его планы входила дочь, а теперь еще и внук. Дочь стала женой и матерью, и Авраам это принял как данность - принял на себя, как подобное всегда делал Мендел, а до Мендела - его предки. Дочь и так была неизбывно любима, а после рождения сына - еще более. Она стала настоящей еврейской женой, подтвердив мнение Мендела, что от Марии не взяла ничего. Все совпало. Бог, которому поклонялся старый талмудист и в которого не верил Авраам, знал, что делал. Да и внук, чувствовал Авраам, - его, и относился к нему, скорее, как к собственному ребенку. Вскакивал по ночам, конкурируя с дочерью. "Если б ты еще кормить грудью мог, папа!" - смеялась та.

Ну, смеялась Зина не часто (такой уж характер, в отца), а тут пошли новые заботы. Муж поступил в институт, и надо было ей трудоустраиваться, потому что одних Авраамовых денег на всю семью хватало впритык. О том, чтобы дочери бегать по вызовам участковым врачом, Авраам и слышать не хотел. Он взялся за дело сам и уже вскоре сотворил опять же почти невозможное: Зина поступила в ординатуру в Первый московский мединститут - и не куда-нибудь, а в клинику Виноградова. Ну да, того самого. Почти великого, кудесника... в общем, вы понимаете, о ком я говорю... Что ж, денег не густо, зато какая школа и какие перспективы! Именно перспективы - потому что с головой у Зины всегда было все в порядке, да и военный врачебный опыт - это тоже не ерунда.

Да, Авраам умел выбирать цели и делать дом. Дом по-прежнему жил, в нем теперь все были устроены, бегал по комнатам маленький внук (или сын?), которого нельзя не обожать, не баловать и который деда обожает, по всему видно, поболе матери с отцом. Идиллия, что ни говори...

Идиллия, как уже случилось в конце 30-х, вышла короткой. Накатил 48-й, невеселый для всей страны год, и тогда же, так совпало, умер старый Мендел. Авраам почернел, исхудал еще более и вскоре после похорон слег с приступом стенокардии. От поездки в санаторий он отказался, несмотря на Зинины протесты, и вместо того принялся регулярно прогуливать себя по вечерам, прихватывая в качестве компаньона любимца-внука. Возвращались с прогулки домой, и, помню, он читал мне. А иногда позволял (о, это казалось мне высшим счастьем! (возиться в своем огромном книжном шкафу - правда, в силу моего росточка, лишь на нижних полках...

Прошел 48-й, настал 49-й. Последняя фотография, где мы вдвоем с дедом, помечена маем именно этого года. Мне там ровно пять, и не обо мне речь, а вот Авраам, которому тогда было пятьдесят четыре, как я вижу теперь, сравнивая с более ранними фотографиями, сильно постарел за последние годы. Волосы поседели, поредели, глубокие борозды складок на худоватом лице, а глаза хоть и с доброй улыбкой, да усталости в них - через край... Фотографироваться он тогда повел меня на Арбат, в старое, пользовавшееся добротной репутацией фотоателье. Это я прекрасно помню. Там, судя по фото, я очень доволен жизнью и тем, что у меня есть такой дед. Да и антураж ничего себе: тяжкие занавеси, кресла в бархате - в общем, конечно - жизнь!..

"Конечно-жизнь" треснула осенью 49-го. Авраама арестовали, и не возвращался он домой четыре года. Что там случилось, теперь можно только гадать. Хотя стоит ли? От меня, понятно, все скрывали, потом, когда дед вернулся, да ненадолго, расспрашивать было как-то неловко, а в дальнейшем я уже и сам старался не возвращаться к этой теме, ибо для мамы она оставалась незаживающей раной, наподобие вечной ее язвы, - и до самой смерти. Поэтому скажу лишь то, что, по обрывочным фразам или намекам, мне более или менее известно. А известно более или менее лишь то, что в зале суда, где Авраам, как обычно, выступал защитником, ему самому предъявили обвинение и вслед за тем санкцию на арест. И увели. И слышал я, будто тот процесс специально под такой финал и подстроили, и защищал Авраам не всамделишного обвиняемого, а подставное лицо, некую даму, которая (сама или ее "родственники"), как стало потом понятно, впутали Авраама в водоворот, а он, старый стреляный воробей, не учуял подвоха и в конце концов влип. Да, помню, какая-то фигурировала в том "деле" скрипка, старинная, нешуточной ценности, и куда-то она сгинула, и так выходило на круг, что по Авраамовой вине. А я знаю теперь (хотя и тогда никто не верил), что последнего просто не могло быть - и всего по одной-единственной причине. Нет, даже не в честности (то есть врожденной порядочности) дело. Дело всего-то в том, что у Авраама оставалась Зина, и только поэтому он собою никогда не рисковал. У него ведь на этой почве был, как говорят у евреев, "пунктик": будто, если с ним что случится, Зина одна, без него (без него - значит, одна!) не выживет - просто умрет. Вот, смешно или нет, а так...

Мне было уже пять, и ежели не о домыслах, а о сути, то тут я помню все. Как-то потом, лет через двадцать пять или тридцать, мои родители оказались просто ошеломленными, когда однажды (запамятовал, в связи с чем) я принялся в подробностях пересказывать им собственные воспоминания об обыске в нашей квартире, о том, что случилось назавтра и дальше (в том числе, о загадочном для меня визите двух лейтенантов внутренних войск), о поездке к Аврааму в лагерь на свидание... ну, и о прочем - об амнистии, о встрече Аврааама на Савеловском вокзале, хотя это последнее - для памяти уже в порядке вещей: шел мне тогда девятый год.

Да, обыск, лагерь, свиданье - все так. Но я не о себе, а об Аврааме и Зине. О себе и об этих событиях (об этих событиях - через себя) я уже писал - в том же романе, и повторяться теперь не буду: и вправду, не обо мне речь, да и тяжко о том писать заново - поверьте, так.

Значит, Авраам и Зина. Авраама, за исключением свиданья в лагере под Дмитровым в 1950-м году, я не видел четыре года. Мама же находилась рядом, и тогда (Авраам оказался частично неправ) она без него не умерла.

Не умерла, а как-то надтреснула. Теперь можно гадать, что там первично, а что вторично, но именно в 49-м, после ареста Авраама, впервые открылась у нее язвенная болезнь, которая в конце концов (правда, через годы) и свела ее в могилу. Обострения возникали с завидной периодичностью, а во время того, первого, удалось уложить ее в клинику, и я помню, как мы с папой приходили туда, к ней в палату. В общем, ее лечили, хотя, думаю, главный лекарь находился вовсе не в клинике, не в виноградовском кабинете, а безысходно-далеко.

Месяца через полтора она выписалась, и как-то мы жили. "Как-то" - ибо без Авраама дом оставался сиротой, да и с деньгами складывалось просто плохо: мама получала мизерную врачебную зарплату, папа еще значился молодым специалистом, а всего нас в семье было четверо. Кстати, бабка моя Мария в отсутствии Авраамова сдерживающего начала почувствовала вседозволенность и принялась за свои скандалы, чаще по ночам, пугая меня своим бешеным криком до холодного пота. Мама поначалу делала робкие попытки ее утихомиривать, но однажды поняла полную бесперспективность этого занятия и, более не переча, сразу же забирала меня к себе в кровать. Так я лежал в ее объятьях, между ней и так же не спящим отцом, и полночи дрожал... Особенно тяжко стало с 51-го, когда я пошел в школу: по утрам после таких оргий я, естественно, долго не мог проснуться, а в классе уже на втором уроке просто валился от усталости. Помню, именно тогда мама впервые принялась мне внушать: "Нельзя сдаваться, сынок. Надо держаться. Вот дождемся деда..."

Ну, держались. Особенно она - без отца, с полуневротиком сыном да со своею язвой.

В 52-м, в декабре, возникло известное "дело врачей". Виноградова, ее шефа, арестовали, и тут же из клиники уволили всех, кто числился его любимчиком или являлся евреем. Зина подошла сразу по обоим параметрам. Происходившее вслед за тем описано в моем романе. Там доподлинно все, за исключением финальной сцены, а именно: встречи через много лет главного героя (сына пострадавшей) с некогда всесильным проректором Первого меда, от которого тогда, в начале 53-го, зависела судьба не только самой Зины, но и всей ее семьи. По имевшейся разнарядке проректор мог (или должен был) "трудоустроить" ее в Сердобск, лишив тем самым московской прописки. Как этого в конце концов не случилось, теперь мне неведомо: Авраама, кудесника, не было; Бог ли упас; или случайность - помер тиран, и все рассыпалось само по себе.

Ладно, будем полагать, что последнее. Когда кончилось, Зина, до того крепко державшаяся, свалилась в обострении. Ну да, шла весна, время для язвенников неблагоприятное, 5-го марта она плакала, я это хорошо помню. Кто бы мог подумать, что ровно через тридцать лет после того, как она роняла слезы по упокоившемуся властелину всех наших судеб, ровно через тридцать лет, день в день, родится новая Зина, ее внучка, моя дочь?! Неисповедимы пути, как и грехи, как и удачи, как и неведанье наше.

И вправду - так. Еле уцелели в феврале, пролили слезу по покойнику в марте и следом же чуть не лишились чувств от счастья. Вышла амнистия, и по ней (чего только не случается на нашей с вами земле!) должен был вернуться из заключения Авраам. Что и произошло. В апреле или мае (кажется, все-таки в апреле, потому что, помню, на нем был стандартный зековский ватник) Авраам выбрался из теплушки на утренний перрон Савеловского вокзала и в толпе серых, молчаливых мужчин двинулся навстречу мне и моему отцу. Держал он меня на руках долго, не отпуская, а нас все обтекала и обтекала серая, молчаливая толпа... Что же до Зины, то тогда встречать отца она не пошла. Сказала, не выдержит. Да нет, выдержала бы, конечно. Это у нее получалось...

Вернувшись, Авраам лежал. Таким я его и запомнил - лежащим. Поверх одеяла, с утра до вечера. Сбоку на этажерке - стопка книг; он брал по одной и читал, читал. Отрывался. Опускал книгу на впалый живот и что-то говорил, Зине или мне. А что говорил, почти не помню. Разве только это - про работу. Все хотел устроиться куда-то, а его не брали. Судимость... А он все хотел. Или не столько хотел, сколько понимал, что обязан: за дармоеда себя некогда не держал. Приходила домой Зина, и он всякий раз вопрошал: "Ну?.." Как мне в дальнейшем стало известно, ситуация была анекдотично-драматичной: помимо Авраамова трудоустройства, Зина занималась еще и собственным, поскольку после увольнения из виноградовской клиники и сражений с всесильным проректором попасть в "приличное место" никак не могла. Не брали опять же. Судимость отца, увольнение - хоть боком, но все-таки по тому самому "делу", ну и "пятый пункт". Что оставалось? Конечно, поликлиника, участковый врач. Там, в бывшей теперь 56-й, что на Усачевке, она и прослужила до 56-го года, когда Виноградов сумел-таки ее вернуть к себе. Спасибо - своих не забывал.

Аврааму же и вовсе ничего не выпало, и оставалось лишь лежать да почитывать. Я возвращался из школы, и о чем-то мы говорили. Помню его - большого (скорее, длинного), сухого, строгого, как всегда, и только в глубинах глаз какая-то усталая улыбка, иногда... Так бы он и лежал, а я так бы подле него и сидел, но вот настало лето, и мы разъехались: он - в санаторий, по маминому настоянию, а я на дачу с мамой же и моим полугодовалым братом. И на том моя память об Аврааме исчерпывается, потому что в санатории своем он скоаропостижно скончался, от острого инфаркта, как нам потом доложили.

Катилось мое лето в дачной Малаховке, и вот обрушилась эта весть. Скрипнула калитка под вечер, и мимо меня, почти не обратив внимания, прошли в дом папа и Авраамова сестра, любимая мамина тетка. Странно, но я уже что-то понял и похолодел. А потом был мамин крик - ничего подобного с тех пор я не слышал. Я просто не представлял, что человек в принципе может так кричать. Мама тем более... Обо мне забыли, а я боялся идти в дом. Так и сидел в саду. К ночи забрался через окно и голодный лег - с головой под одеяло. Проснулся, верно, через несколько часов, когда почувствовал, как мама ложится ко мне (странно: именно ко мне в кровать). Помню, обняла меня, полусонного, и затем еще долго прижималась, точно ища защиты. А я (тоже хорошо помню) инстинктивно отодвигался от нее. Почему-то мне всерьез чудилось, что, поскольку дед умер, то и в маме что-то умерло тоже - физически! - и оттого, повторяю, инстинктивно, отстранялся от чего-то чужого, страшного, противного, как казалось, самой природе бытия... Удивительно или нет, но мое тогдашнее, невыводимое в сознании ощущение было верным: со смертью Авраама в Зине действительно умерло нечто. Или оказалось отъято, как хирургом, не знаю. Жизнь ее, с той поры не столь долгая, была лишена какой-то необходимой ей защиты, что ли. Видно, не зря терзался Авраам всегдашним своим чувством, что без него, одна, Зина не сможет...

Из странных, мистических совпадений во всей этой истории, помимо отмеченного выше факта рождения моей Зины 5-го марта (кстати, в том же роддоме, где когда-то и я), необходимо указать на то, что Зина, дочь Авраама, прожила ровно столько же, сколько ее отец: пятьдесят восемь лет. Умерла она от "своей" язвы, как когда-то Авраам от "своей", завершившейся инфарктом стенокардии. Хотя от чего они преждевременно ушли из жизни на самом деле, ответ на этот вопрос, думаю, не так прост, как кажется на первый взгляд.

На первый взгляд (а в нем тоже своя доля истины) не все столь безотрадно. За время, потянувшееся с 53-го года, на Зинину долю уже не выпадало таких драматических событий, по степени переживания подобных Авраамову аресту. Его заключению, освобождению, а затем внезапной смерти. С обыском больше никто не приходил, с работы не выгоняли и ссылать в Сердобск не собирались. Все шло более или менее гладко, привычно, смерть обходила семью стороной (Мария, кстати, дожила до глубокой старости). Однако, кажется мне, что-то все-таки Зину во все эти годы жгло, может быть, даже неосознанно, и оттого, в том числе, жгла ее язва, почти беспрестанно. Так я полагаю и по той причине, между прочим, что она никогда не заговаривала об Аврааме - на этой теме было явное табу, и мы, домашние, не сговариваясь, его придерживались. Теперь уверен - зря, потому что, конечно, надо было бы маме рассказывать мне с братом о своем отце, на которого, как она все-таки заметила однажды, я стал очень походить внешне, когда вступил во взрослую пору. Да, надо было бы ей рассказывать об Аврааме, но - что поделаешь! - не могла. Верно, это было выше ее сил. Об Аврааме она молчала, общаясь с ним молча сама. Потому, конечно, и позвала именно его, умирая. Случилось это в 77-м, летом же, в июле.

Похоронены они, где и старый Мендел, в Востряково, на окраине Москвы. Где постепенно, один за другим, упокоились все Менделовы дети. Был им когда-то всем вместе Нижний, потом неудачная попытка выбраться за границу, потом житие на московской Плющихе, потом они разбрелись и вот вновь встретились - здесь. Отец Мендел и жена его Лиза, двенадцать их детей и любимая внучка Мендела Зина.

*

Думающий читатель, дойдя до данного места, вправе полагать, что это еще не конец, не все. Не все - в том смысле, что должен быть какой-то вывод, какое-то обобщение, резюме. И верно: у автора нечто подобное есть. Каждый ведь, а писатель тем паче, историю не только по-своему видит, но и имеет свою меру оценок. И все мы, по-своему же, своей тропкой пытаемся приблизиться к истине, приняв с самого начала за аксиому, что она - одна. Может быть, и так, хотя в последнее время стал я в этом сомневаться... Впрочем, речь сейчас о том самом выводе. Он, повторяю, у меня есть. Однако, как вы заметили, в данной вещи изложена история не отдельного рода, конкретно - Менделова, а только двух его представителей - Авраама и Зины, и изложена она намеренно "изнутри", а не отстраненно-аналитически - как говорится, с высоты птичьего полета. Тут больше эмоционального, чем рассудительного. И задача в нашем случае была именно такой. Здесь, если угодно, стихия доводов, а не выводов, что в полной мере согласуется с замечанием, что как раз этим и отличается (или должна отличаться) проза от поэзии. Возможно. Но так или иначе, а выводы действительно я оставляю для себя. Право каждого делать свои. Поэтому скажу лишь, частично повторившись, следующее.

Теперь, когда уже минул тот самый век и когда я сам, мягко говоря, далеко не молод, а людей, о которых тут понаписано, давно ли, недавно ли, но на свете уже нет; теперь, когда время в этой стране, удивленно поглядывая на собственный циферблат, обнаруживает, что оно всегда стояло, оберегая данное пространство от привнесения разума и если не истинного, то хотя бы целесообразного добра; теперь, когда в нашем затухающем (некогда могучем менделовом) роду появилась Зина - правнучка Авраама, внучка Зины, моя дочь, - о чем я думаю, на что я надеюсь?

Я - знаю.

Я знаю, что есть смерть, я видел ее не раз, будучи врачом и сыном. Но конкретная жизнь человеческая - не только средство передачи наследственной эстафетной палочки, но еще и цель. О ее, цели, формуле (той же истине) во все века толковали философы и пьяницы, но что б они не наговорили мудрого или мудреного, хорошо понять, что только смерть всех уравнивает, и живя, все мы разные, и цель, кому дано ее предощутить, также у всех разна. И каждый бежит с той самой эстафетной палочкой, пытаясь передать ее целехонькой своему следующему, и каждый имеет на то право, хотя, как известно, порой в этой гонке одним хочется опередить других, а то и вовсе столкнуть с пути. Каждый имеет право передать, но, равно с этим, каждый, кому дано, имеет право сотворить себя. Одни, продлевая род, ничего не дают, другие же, дают ему благо, третьи же, дают благо всем. Неосознанно, это последнее и есть путь к истине, то есть к смыслу Творенья или Творца.

*

Остается добавить, что к написанию этой вещи, о том не помышляя, меня подтолкнула Зина, моя дочь. С некоторых пор, с шести или семи лет, она стала просить, чтобы я рассказывал ей о моем детстве, имея в виду забавные эпизоды, конечно. Что ж, случались и такие... Но вот однажды я понял, что ей должно быть известно все. Пусть вкратце и хотя бы так, как это увидел и понял я сам. Придет время, и она прочтет. Человек обязан знать свое прошлое - время, место, род. Знать - и осмысливать, если это ему дано.

Важно только, однако, что такое осмысленное знание - тоже средство, а не самоцель.


*Окончание. Начало см. "Вестник" #1 (286), 2002 г.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(287) 17 января 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]