Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(287) 17 января 2002 г.

Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

"ПОСЛЕДНИЙ ПРОРОК" ВЛАДИМИРА ЛОБАСА

Суперобложка 2-го тома новой книги Владимира Лобаса.

Мне трудно отойти от впечатлений только что законченной книги (общим объемом свыше 1200 страниц), и поэтому прошу простить несколько сумбурный характер этих заметок.

Мы знакомы с ее автором лет двенадцать, со времен выхода его романа "Желтые короли", который я рецензировала. Перезваниваемся. Изредка видимся. В апреле 2000 года брала у него интервью по поводу выхода новой книги (НРС, 8-9 апреля 2000 г). Что я могу сказать о нем? Добрый. Вспыльчивый. Экзальтированный. Удачливый бизнесмен. Любящий муж. Талантливый писатель. Человек, как человек. И вдруг - такое...

Ну, во-первых, необычный жанр. Автор определил его как "роман-документ". От полного названия книги "Последний пророк, или Достоевский в жизни. Роман-документ", на титульном листе осталось лишь "ДОСТОЕВСКИЙ". И имя автора - Владимир Лобас. На суперобложке червонным золотом блистает только имя классика, так что можно подумать, это двухтомник самого Достоевского - досадное упущение издательства АСТ, издавшего книгу роскошно: в твердом переплете, суперобложке, с цветными иллюстрациями.

Жанр документальной прозы имеет прецедент в русской литературе - книги Вересаева "Пушкин в жизни" и "Гоголь в жизни". Но этот жанр почему-то не получил дальнейшего развития. За 75 лет, прошедших со времени первого издания книги "Пушкин в жизни", в русской литературе не появилось ничего подобного, хотя "кандидатов" было сколько угодно: Тургенев, Чехов, Гончаров, Толстой. Да что там говорить: вся русская классическая литература! Но почему-то никто не взялся.

Некоторое объяснение этому странному явлению дает жанр документального романа - невероятно трудоемкий и требующий от художника не только полного самоотречения, но и жертвоприношений со стороны ближних. Ибо один человек, по сути, проделывает работу целого научно-исследовательского института. И кто знает, завершил бы Владимир Лобас этот грандиозный труд, если бы не жена Ирина. Она была его первым редактором и корректором. (По сути - единственным, ибо максималист Лобас поставил жесткое условие московскому издательству: не менять ни единой запятой в его тексте). Ирина перепечатывала каждую страницу по пятидесяти раз, внося в нее новые коррективы. На следующее утро Лобас превращал чистовик в черновик, и все начиналось сначала. А всего в книге было 75 тысяч черновых листов! Нелегка судьба писательских жен. Тени Софьи Андреевны Толстой и Анны Григорьевны Достоевской витали над Ириной Лобас в эти бессонные ночи.

Работа над романом продолжалась 9 лет. Материал для него собирался по крупицам лет двадцать. Автор находился на Западе, а все источники - в России. Не имея возможности летать туда-сюда, Лобас пользовался помощью друзей, копавшихся по его заказам в архивах, библиотеках и пересылавших ему бесчисленные копии. Впрочем, Лобас не претендует на авторство этой книги: он отводит себе скромную роль регистратора-составителя. И только в исключительных случаях - комментатора. Его комментарии предельно лаконичны. Едва ли в общей сложности их наберется две страницы текста в романе на 1200 страниц. Так безжалостно "наступить на горло" своему авторскому Я мог только человек сильной воли и ясной цели.

Вот пример одного из маленьких открытий. Цитируя роман писательницы Доры Бреговой, где она увлеченно рассказывает о том, как барон Врангель приехал к Достоевскому в Тверь, как радушно встречал его Достоевский, какое платье было на госпоже Достоевской и каким обедом она потчевала гостя, Лобас комментирует: "Врангель не приезжал к Достоевскому в Тверь"1, внося этим необходимую поправку в биографию писателя и давая урок научной добросовестности. Можно представить себе, сколько было перелопачено материала, чтобы внести эту скромную поправку! Или, скажем, он выясняет, где в действительности провел ночь Достоевский, передав рукопись "Бедных людей" Некрасову для Белинского. Напомним, что это прочтение имело для Достоевского судьбоносное значение: Белинский объявил Достоевского "новым Гоголем" и "гением", что не помешало ему через год отречься от своего мнения. Достоевскому было 24 года. Где он провел бессонную ночь в ожидании приговора "неистового Виссариона?" Не буду распечатывать бутылку. Читатель найдет ответ в книге. Роман-детектив читается безотрывно, как "Граф Монтекристо".

Могут возразить, что эти детали не имеют значения для изучения творчества Достоевского. Но творчество писателя неотделимо от его биографии. Оно, собственно, и есть биография, пропущенная через сердце.

И, все-таки, нотка недоумения остается. Такая скрупулезная дотошность простительна ученому-литературоведу, для которого любой документ, имеющий отношение к изучаемому объекту - будь то долговая расписка или записка на клочке бумаги, - священен. Но Лобас - не достоевсковед. Его предыдущий литературный и кинематографический опыт никакого отношения к Достоевскому не имел. Он добровольно сделал себя заложником самого трудного писателя в русской литературе. В этом качестве он совершил целый ряд нелогичных, с обывательской точки зрения, поступков. Он отложил в сторону книгу, уже принесшую ему популярность и признание - вторую часть "Желтых королей", - и погрузился в пучину воспоминаний о Достоевском самых разных людей. Он хотел показать американцам истинного Достоевского. Потому что исследователи и критики, считает он, пишут о Достоевском еще сложнее, чем сам Достоевский, и тем отвращают он него читателя. Поэтому книга сначала задумывалась в английском варианте. Потом пришла мысль, что не худо бы сделать то же самое и в отношении соотечественников классика. Ведь они в этом нуждаются не меньше американцев. Лобас был убежден, что о самом сложном, темном и загадочном писателе русской литературы можно рассказать легко, увлекательно и доступно. Так возник русский вариант, значительно более подробный, чем американский. Можно предположить, что Лобас задался целью изобрести некий универсальный ключ к пониманию Достоевского-писателя - через его биографию. Говоря обобщенно, он продолжил воспитательную, менторскую линию русской литературы.

Был в жизни Лобаса случай, на первый взгляд неприметный, но сыгравший роль катализатора. Как-то, еще до эмиграции, он увидел на фестивале фильм Куросавы "Красная борода". В кулуарах высоколобые интеллектуалы восторженно ахали. Молодой сценарист переходил от группы к группе, надеясь услышать имя Достоевского, сюжет повести которого "Бедные люди" был использован в фильме Куросавы. Не услышал. Никто этого не заметил. И молодой киевский документалист поклялся, что он научит их не только читать, но и понимать Достоевского. Вот такую сизифову задачу он поставил перед собой еще тогда. При том, что сам приобщился к Достоевскому в очереди за подписным изданием. Собрание сочинений Достоевского не столько украсило интерьер, сколько усложнило его жизнь. А может быть, осчастливило ее? Он с трудом одолел "Бедных людей": ведь у него не было ключа! Не будет ошибкой предположить, что ключ к Достоевскому Лобас изобрел, прежде всего, для себя самого. Воистину: уча - учись.

Творчество Достоевского исследовано достаточно подробно. Но в свое время Алексей Суворин проницательно заметил, что Достоевский "не может быть объяснен одними своими произведениями. Пусть явятся воспоминания, пусть явится переписка". Они и явились. Вернее, были извлечены на свет Лобасом. Их 212 человек - рассказчиков-мемуаристов, воспоминателей. От особ царской крови до безвестного солдата-барабанщика. Но воспоминаний гораздо больше, чем воспоминателей. Они, собственно, и составляют два тома этого монументального сочинения.

"Я прочел каждую строчку, написанную Достоевским, и каждую строчку, написанную о Достоевском",- сказал мне как-то Лобас. Я усомнилась и - напрасно. В его словах не было преувеличения, а его эрудицию признают серьезные достоевсковеды.

Лобас стыкует отдельные кусочки своей книги мастерски, создавая как бы мозаичное панно. Впрочем, он предпочитает сравнение своего романа с лоскутным одеялом, который сшивала из разноцветных кусочков его няня. Там собраны разные "кусочки": от издевательски-скабрезных до умиленно-восторженных. Добро и зло, правда и ложь сосуществуют на его страницах так же, как в жизни. И, хотя Лобас видит себя лишь регистратором, этаким Нестором-летописцем, его отношение все-таки ощущается: в расположении отрывков на странице, в их последовательности. Даже подбор шрифтов играет роль. Портрет Достоевского предстает перед нами стереоскопическим, объемным. Мы прослеживаем его путь неделя за неделей, иногда день за днем. "Когда мне удавалось сделать так, - сказал Лобас в интервью, - что читателю открывалась какая-нибудь скрытая, малоизвестная черта характера Достоевского, или лживая, пакостная цитата приобретала обратный смысл, - не вставляя в текст ни единого своего слова...я был счастлив". В отличие от книг Вересаева документальная биография Достоевского несет в себе все признаки детективного романа с такими острыми сюжетными сплетениями, которые может придумать только жизнь.

И в заключение. Недавно ("Вестник" #13, 2001 г). я писала о статье московского публициста Дмитрия Быкова, в которой он утверждает, что опыт эмиграции в подавляющем большинстве случаев губителен (для писателей - Б.Е.), а русская американская литература априорно бесплодна, обречена на жалкое прозябание и безнадежно провинциальна, ибо представляет не Америку, а "типичный мир ссыльной колонии". Я привела эту статью Быкова не для того, чтобы противопоставить ей в качестве аргумента творчество Владимира Лобаса, который в эмиграции сделал то, что и не снилось его московским и питерским коллегам, сидящим на золотой жиле. И не для того, чтобы защитить других писателей-эмигрантов, чье творчество давно влилось в русло российской литературы независимо от прогнозов Дмитрия Быкова. Я привела эту мысль уважаемого мной критика для того, чтобы мы тут не тешили себя иллюзиями о единой русской литературе, о братстве с метрополией и о плацкартном месте в вагоне изящной словесности вместе с лучшими ее представителями. Как бы мы ни прыгали, каким бы узлом ни завязывались, Быков и иже с ними всегда укажут нам наше место на буфере или на подножке. К счастью, судьбу "Последнего пророка" Лобаса равно как и других шедевров русской эмигрантской литературы будет решать не Дмитрий Быков, а единственный объективный критик - время.


1Каждый комментарий снабжён ссылками на первоисточники ≈ Б.Е.;

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 2(287) 17 января 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]