Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 1(286) 2 января 2002 г.

Александр ЛЕЙЗЕРОВИЧ (Калифорния)

ИЗ "ЧЁРНОЙ ШКАТУЛКИ" ЛЮДВИКА АШКЕНАЗИ

Александр Лейзерович - бывший москвич, сейчас живет в Калифорнии. Доктор технических наук, автор более двухсот научно-технических публикаций, включая изданный в США фундаментальный двухтомник по конструкции и эксплуатации паровых турбин; постоянный ведущий колонки "Turbine DOM" в журнале EnergyTech. Поэт-переводчик, читает лекции-концерты по русской и переводной поэзии.

Книга Людвика Ашкенази "Чёрная Шкатулка" вышла в Чехословакии в 1964 году. Московское издательство "Худ. Лит." планировало выпустить эту книгу по-русски в моих переводах в 1969 году. К этому времени значительная их часть уже была опубликована - главным образом, в "Неделе" (приложении к газете "Известия"); некоторые вошли в сборник избранных произведений Людвика Ашкенази "Всюду встречались мне люди...", выпущенный тем же издательством в 1967-м; их читал в концертах и на радио замечательный артист Вячеслав Сомов (собственно говоря, первые переводы Ашкенази и были сделаны мной для его программы "Из чешских и словацких поэтов"); они звучали со сцен студенческих театров разных городов, были положены на музыку Алексеем Рыбниковым и Микаэлом Таривердиевым... Всё это разом кончилось в августе 1968-го - с концом "Пражской весны", задушенной советскими войсками, вторгшимися в Чехословакию. "Чёрная шкатулка" была одной из примет "шестидесятых" и осталась такой в памяти многих людей того поколения - и из бывшей Чехословакии, и из бывшего Советского Союза.

"Чёрная шкатулка" - книга стихов и фотографий. Фотографии не иллюстрируют стихи, и стихи не служат подписями под фотографиями. Часть фотографий, вошедших в книгу, сделана лучшими чешскими мастерами и известна по фотоальбомам и популярному в своё время журналу "Чешское фото", часть - принадлежит безвестным фотолюбителям.

Во Вступлении к книге Ашкенази пишет:

... Я встретил девушку,
изящную и стройную, как умная овчарка колли.
Вместо сумки
она носила чёрную шкатулку,
шпагатом перевязанную накрест.
"У каждого своё, - она сказала, -
а я ношу с собой весь мир".
Мы поднялись на крышу ресторана,
и там она открыла чёрную шкатулку.
Над головой у нас был пёстрый зонт от солнца,
а под ногами - Прага, залитая его лучами.
Это было на следующий день после того,
как первый человек
преодолел земное притяжение...
Чёрную шкатулку переполняли лица,
лица и глаза,
глядящие в глаза друг другу... -
Немые чёрно-белые баллады:
безногий человек, мать над пустой тарелкой, еврей,
который вылезает из канализации,
интеллигентный немец за чисткой пулемёта,
старик-китаец, в поезд севший впервые в жизни,
босая девушка, уснувшая на лестнице,
красавица с усталыми глазами...
И - дети; конечно, дети...
Несколько десятков случайных снимков,
семейный альбом Земли.

В одном из последних стихотворений книги Ашкенази предлагает плачущей девочке спрятать её слёзы в чёрной шкатулке... Чёрной шкатулкой становятся и старомодная камера фотоаппарата, и сама книга в её чёрном переплёте.

Стихи из "Чёрной шкатулки", как и фотографии, тоже не похожи друг на друга. В большинстве своём они написаны верлибром, "свободным стихом" - без рифмы и соблюдения канонических стихотворных размеров, будучи скреплены внутренним ритмом и поэтической логикой построения. Небольшая часть сохраняет внешние приметы стиха, но при этом как бы восходит к самым истокам поэзии: колыбельной, плачу, маршу. Вскоре после выхода в свет "Чёрная шкатулка" была издана в Чехословакии "на экспорт" - в русском и английском переводах. Переводы были сделаны явно неудачно, формально, без понимания поэтической природы современного стиха. Уже переехав в США, я предпринял попытку перевода стихов "Чёрной шкатулки" на английский. При всей значимости, как выражаются литературоведы, "изобразительного ряда", "Чёрная шкатулка" - это прежде всего голоса разных людей, переплетающиеся друг с другом и с голосом автора. Наверно, в этом нашёл отражение долгий опыт работы Ашкенази на радио. Одно из первых стихотворений, открывающих книгу, - "Крик" - невольно вызывает в памяти строки Карла Сэндберга из Пролога к знаменитому американскому фото-альбому "The Family of Man": The first cry of a newborn baby in Chicago or Zaboango, in Amsterdam or Rangoon, has the same pitch and key, each saying, "I am! I have come through! I belong! I am a member of the Family!"

Людвик Ашкенази родился в 1921 году. Учился в университете города Лемберга (Львов) на факультете славистики. В 1939 году, когда советские войска вошли в Западную Украину, он, как и многие другие, был интернирован и вывезен в Казахстан. В 1942 году вступил в Чехословацкий корпус полковника Свободы (потом - генерала, потом - президента Чехословакии) и с ним вернулся на родину. Учился в пражском Карловом университете, потом работал на радио, был журналистом, написал получившие широкую известность и переведенные на многие языки, в том числе и на русский, книги рассказов - "Майские звёзды", "Брут", "Этюды детские и недетские" и др. В 1968 году эмигрировал из оккупированной Чехословакии, и долгие годы узнать что-либо о его дальнейшей судьбе не удавалось - само имя Ашкенази, как и многих других чешских и словацких писателей, журналистов, учёных, политиков, было под запретом и в Чехословакии, и в СССР. Только недавно я прочёл, что жил он в Германии, писал радиопьесы и сказки для детей, умер в 1986 году в городе Бальцано, в Италии, так и не увидев больше своей Праги.

А книга "Чёрная шкатулка" осталась. И хочется, чтобы её страницы были услышаны вновь - за 35 лет они не потеряли своего звучания.

*

ВСТУПЛЕНИЕ

Животные не смотрят в зеркала.
Живут и умирают, перед смертью
не подводя баланса. Не жалеют
ни о прошедшем, ни о прошлом, ни о прожитом.
Сражаются, страшатся смерти,
в промежутках между сраженьями - плодятся.
Пёс Канта
мир воспринимал глазами своего хозяина,
но он не стал философом.
Животным фотоаппарат не нужен -
они уходят в джунгли леса
от джунглей жизни, джунглей нашй мысли.
Если бы у тигра был карман на брюхе,
он не носил бы в нём ни фотографий,
ни прядки золотистой шерсти.
Зато почти у каждого из нас
на полке есть альбом,
в котором мы храним себя -
своих детей, своих друзей, свою страну, свои
воспоминания - воскресшие секунды
(те, что были, и те, которых не было)...

КРИК

Родился человек и
кричит!
Никто его не понимает,
но все улыбаются.
Это я! - орёт человечек.
Я пришёл жить. Вы мне рады?
Среди добрых людей
и в хорошее время ли я родился?
Цвет моей кожи, графа в анкете -
они мне в жизни не помешают?
Не грозит ли война? Рабство
уже уничтожено?
Можно дышать? Так - спасибо!

РЕШЁТКА

Целый год, целый год,
прежде чем человек узнаёт,
что земля и небо не ограничены сеткой.
Что решётка - верёвки,
привязанные за два крючечка.
И однажды человек поднимается
над своей первой решёткой.
Растопырив ножки, смеётся,
и ничто его не держит...
С этого дня мама
начинает бояться за сына
и никогда уже не перестанет...

ЖИТЕЙСКАЯ МУДРОСТЬ

Однажды человек узнаёт,
что он принадлежит к поколению.
Носит узкие брюки или короткую юбку,
томик Рембо или перстень на пальце,
шляпу типа сомбреро или конский хвост
вместо причёски.
Отец его не понимает. Он принадлежит
к другим поколениям.
Считается, что полагается
рано вставать и рано ложиться;
кто рано встаёт, двигает горы;
любишь кататься - полезай в кузов;
любовь - не картошка, сердце - не камень;
на безрыбье и рак свистнет;
сколько волка не корми - не в коня корм;
не рой другому яму, из окна не высовывайся,
с водителем не разговаривай,
осторожно - окрашено!
Ну?!
Для каждого поколения заготовлена мудрость
отцов и прадедушек,
и всё-таки каждое поколение хочет
узнать жизнь с самого начала!

ИГРА

Больше всего люди любят играть
шариками:
глиняными, стеклянными, оловянными, деревянными,
золотыми, свинцовыми
шариками - в винтовках,
своими собственными - в черепных коробках,
главным Шаром Земным, на котором, сами
себе хозяева,
мы живём без прописки, задаром.
А Шарик терпелив и снисходителен к нам,
как старая рабочая лошадь к детям -
катает на своей спине
и старается, чтобы мы не упали.
Держитесь, дети!

ЭШЕЛОНЫ

(песенка на старый мотив)
Эшелоны, эшелоны,
перезвоном колокольным...
Котелки дымятся паром,
отвалившись, лезь на нары,
днища выскребают ложки,
кто наелся, дрыхнет в лёжку,
бабу бы с собой в дорожку...
Провода бегут за дверью.
...итс э лонг вэй ту Типерери.
Путь далёкий, путь не новый,
береги своё здоровье,
всё - как прежде, всё - как было,
всё покрыто белой пылью:
зелень и бетон платформы.
Чёрный палец семафора
снова тихой летней ночью
путь на кладбище пророчит.
Вдаль бегут колёса красные.
Кто их красной краской красит,
словно маленький ребёнок -
не солдат ль непогребённый?
Эшелоны, эшелоны,
как гробы ползут вагоны.
Эй, приятель, там, с гармонью,
ну-ка, выдай похоронный!
Выбирай надгробный камень,
над тобою скажут Amen.
Дан приказ. Да, видно, поздно -
под обстрел попал весь поезд...
Эшелоны, эшелоны,
перезвоном колокольным.
Пахнет мясом, мухи вьются,
те, кто спали, не проснутся.
Жмётся Смерть костлявой грудью...
Пусть земля им пухом будет!

СТЕНА

На старом кладбище построили стену
со странной мозаикой из имён и фамилий:
Адамов, Берт, Цилек, Давидов, Эмилей,
Файвлов, Иаковов - из евреев.
На всех - один надгробный камень,
холодный, гладкий, в серых прожилках.
На эту могилу не приносили букетов,
над ней не склонялись плакучие ивы,
никто не приходил к ней по воскресеньям,
не протирал мокрой тряпкой буквы.
Однажды пришла к стене этой женщина
и нашла на стене своё имя.
Ей говорили - "Это ошибка.
Пани, Вы же совсем живая.
Глядите - у Вас же капуста в кошёлке."
А она глядела на своё имя,
гладила его тонким, почти детским пальцем
и говорила: "Нет, нет, всё правильно.
Так и должно быть - вот здесь,
между Яном и Иосифом."

НАГАСАКИ

Пей, сыночка, пей, яблочко,
весь в ямочках, весь в язвочках,
весь в рубчиках, подпалинках,
недоубитый, маленький.
Пей молочко, пей белое,
пей, пёстрый, обгорелый мой,
пей горькое, солёное,
мой худенький, зелёный мой,
родившийся невовремя,
безвинно приговоренный.
Открой глазёнки сонные,
соси его, солёное,
мой солнышко заплаканный,
хоть слёзоньку, хоть капоньку,
мой сыночка, мой крошечка,
отравленный немножечко.

БОСОНОГАЯ

Ей приснился серебристый голос клаксона.
Она стояла у окна стоэтажного здания,
а здание было из стекла и стали.
- Кто б это мог приехать за мною? -
Сверкали на солнце автомобильные стёкла,
и гудок был похож на сигналы по радио
или на звон утреннего будильника.
- Не думайте, пожалуйста, я - не такая, -
бормотала она, сбегая по лестнице,
покрытой пушистым пурпурным плюшем, -
Я только посмотреть, кто это сигналит!
А в машине сидел красавец-мужчина,
который сказал ей:
"Вы забыли наверху свои туфли."
Она бросилась наверх, но туфель там не было,
зато стоял огромный гардероб,
все полки которого были забиты
капроновыми чулками,
и только туфель нигде не было.
А он всё сигналил, а потом уехал.
- Господи! - плакала девушка, кусая губы. -
Такой красивый, такой представительный!
И на что мне сдались эти туфли?!
Надо было босиком поехать мне, дуре!

ТЕЛЕФОН

- Милая, - смеётся первый, - ты ничего не знаешь?
- Пан грибник, - бубнит следующий, - корзина для вас готова.
- Не могу, - волнуется третий, - сам сижу без денег. Где я тебе достану?
- Сестра! - кричит четвёртый. - Скажите, что это неправда!
Сегодня в пол-пятого? Быть не может!
- Конечно, - мурлычет пятый, - это всё еврейские штучки!
Карл, не клади трубку! Почему ты мне выкаешь, Карличек?
А седьмой долго ждёт в стеклянной кабине,
когда кто-нибудь подойдёт к телефону,
и только глухо стучит сердце

МОЛИТВА

Милый Боженька!
Теперь, когда мне стало немножечко лучше -
спасибо Тебе и профессору Бартоломео -
исполни, пожалуйста, ещё одну мою просьбу:
как-нибудь постарайся застать его трезвым -
Ты ведь знаешь, кого я имею в виду, -
заставь его побриться и внуши ему мысль
наломать белой сирени -
Ты ведь знаешь место, где много сирени, -
и привези его ко мне - сюда ходит шестнадцатый номер,
извини, я ведь знаю, что Ты это знаешь,
но я просто хотела напомнить -
и, главное, верни мир в его голову,
которую Ты напомнил безумием
по причинам, Тебе только ведомым...
Пока я жива, мы должны быть вместе.

БЛЮЗ О КВАРТПЛАТЕ

Кто была твоя мать? Кто была та
родившая тебя несчастная женщина?
Что ты твердишь мне
"квартплата, квартплата, квартплата" -
а где мне взять деньги?
Подумай - ну что ты грозишь мне судом?
Оставь бумаги. Сядь рядом со мной на ступеньки.
Это же тюрьма, камень на шее, а не дом!
А ты всё твердишь мне: "платите, платите деньги!"
Спросил бы лучше - "Пани, сколько Вам лет?"
Нельзя же быть таким равнодушным.
Скажи мне - зачем мы родились на этот свет?
Чтобы так мучиться? Так кому это нужно?
Спросил бы - "Где сыновья? Где Ваш муж?"
Ах, они так далеко!
(Хоть бы ты оказался подальше!)
Старому человеку вечером так тяжело одному...
Ничего. Ты поймёшь это, когда станешь постарше.
Ну, пойдём. Осторожней. Пригнись.
Проводи меня по лестнице вниз,
по тёмной, скрипучей... в подвал без дна...
Проводи меня, будь кавалером,
предложи руку даме... А?

ОЧЕРЕДЬ ЗА СЧАСТЬЕМ

В некоем городе - предположим, в Испании -
люди терпеливо стояли за счастьем.
Счастье продавалось в пакетиках,
перевязанных ниткой, с надписью "Фелицитас".
В каждом пакетике были:
стёклышко с радугой, пряник,
горстка пахучих трав, молочный зуб и
монетка. Словом,
на сто пятьдесят граммов счастья.
Кое-кто стоял в очереди с рождения.
Одна женщина попросила:
Пожалуйста, не забудьте - я буду за Вами,
мне нужно отойти за хлебом
(или на свадьбу, а может, на похороны),
не забудьте, пожалуйста, мучас грасиас.
Она пришла к морю, где тёплые волны
перемывали песчинки и лёгкая пена
гладила усталые ноги.
"Я была бы так счастлива, - подумала женщина, -
если б не надо было опять возвращаться
в очередь за счастьем."

ПЕРЕКРЁСТОК

Перекрёсток часто превращается в крест
для тех, кто колеблется в выборе.
Где-то между античностью и средневековьем
один человек - не совсем христианин,
но и не то, чтоб язычник, - скорее эпикуреец:
любитель выпить в хорошей компании,
ценитель вин и знаток женщин
(последнее, конечно, ему лишь казалось) -
дошёл до перекрёстка и остановился:
Направо? Налево? Вперёд? Возвратиться?
Так и остался он на перекрёстке,
где на него вскоре наткнулся
вооружённый отряд крестоносцев,
следовавший походным порядком к месту своего назначения.
"Что за человек? - раздражённо осведомился начальник. -
Почему одет не по форме? На что глазеешь?
Чего вылупился? Ты за кого - за нас или этих...?"
Последний вопрос был задан уже, скорей, по привычке.
И так было ясно, что пойман лазутчик,
собирающий данные о стратегическом перекрёстке,
и каждый солдат достал из котомки
по одному гвоздю (или, по крайней мере, по гвоздику)
и человек этот, с должной сноровкой, был распят
на указателе у перекрёстка.
Вот и всё. Простая ошибка.
Они спокойно могли оставить его торчать на перекрёстке,
этого покладистого толстяка
с оскорбительно безмятежным выражением
на детски невинной физиономии.
Он бы ещё помахал им рукою и крикнул вдогонку
"Как насчёт по глоточку фалернского?.."

ДОБРОЕ СТАРОЕ ВРЕМЯ

Останется шкатулка с фотографиями.
В гости к бабушке явятся внуки, откроют шкатулку...
Вот будет радости! Глядите - запонки! Магнитофонная лента!
Зачем ты, бабушка, сохранила всё это?
"Я дала б вам послушать, - подумает бабушка, -
дыхание дедушки, его шёпот и песенки,
да боюсь покраснеть от смущения."
И сядет бабушка за фортепиано,
почти такое же, как в прошлом веке,
такое чёрное, с жёлтыми клавишами,
и сыграет наивный рок-энд-ролл,
и все будут покачивать головами,
слушая старую, ласковую и ненавязчивую мелодию,
напоминающую о былых временах:
первых атомных электростанций,
первых спутников, желудочных зондов,
бормашин и нейлоновых свитеров...
И на лицах людей появится сентиментальная
и чуть насмешливая улыбка
людей, вспоминающих
доброе старое время.

КАК МЫ СДЕЛАЛИ МИР

Маленькая девчушка сидела на горшочке и плакала.
Не надо смеяться - просто сидела и плакала.
Её звали Ева. Ну, вот.
Прошло полчаса, а она всё плакала,
и никто не знал, о чём она плачет.
"Дай мне немножко слёз, - я сказал ей. -
Я их спрячу в чёрной шкатулке."
Ей это понравилось - наплакала горсточку
и перестала. "Мама сказала, - шепнула мне Ева, -
что и я буду мамой.
У меня будет мальчик, большой и кудрявый,
и девочка, курносая, с косами.
Вдруг с ними что-нибудь случится...
Я так боюсь! Людвик, давай сделаем мир,
чтобы в нём никто ничего не боялся..."
Мы взялись за дело. И сделали Мир -
из пластилина, зелёный - внутри и снаружи.
Вулканов мы не делали, границы стёрли,
казармы не получились,
а для тюрьм не хватило места.
Ева взяла весёлый пластилиновый Мир
с собою в постель и уснула.
А я включил радио и сел слушать
вечерний выпуск последних известий.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 1(286) 2 января 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]