Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 1(286) 2 января 2002 г.

Лидия ИОТКОВСКАЯ (Москва)

РАССКАЗЫ И ПЕРЕВОДЫ

РАССКАЗЫ

СЧАСТЛИВАЯ ПОЛОСА

Жизнь вошла в счастливую полосу. Ей с сыном дали квартиру на тогдашней окраине Москвы, где он окреп, подрос и стал меньше болеть. У неё была интересная работа. Времена наступили относительно вегетарианские, было много единомышленников. Обсуждались надежды на более свободную и достойную жизнь.

И тут она встретила своего избранника. Первый отпуск они провели, путешествуя по Грузии, и однажды, ошалев от полноты чувств и экзотической обстановки, забыв "на минуточку", в какой стране живут, решили было обвенчаться в действующей церкви Х века. К счастью, что-то там не сладилось.

Прошёл год. Второй отпуск был ещё интереснее. Она поехала с ним на конференцию в Петрозаводск, которая продолжилась на Соловках (была тогда такая мода совмещать полезное с приятным). Ужасное прошлое тех мест не слишком их по молодости лет тяготило. Запомнился поход на Анзеры под полуночным солнцем, катанье на лодках по монастырским каналам, плаванье по Белому морю на теплоходике, где капитан дал ей покрутить медный штурвал. Потом они провели несколько чудесных дней и ночей в Ленинграде, а затем поехали в Усть-Нарву, представить его её родителям. Он им понравился уже тем, что был в неё влюблён и не скрывал этого.

Стояла чудесная, редкая для Прибалтики погода. Они лежали рядом на песке, наслаждаясь близостью и солнцем. Нечаянно дотронувшись до груди, она ощутила внутри как бы постороннее тело, шарик размером с орех. Ночью она ему об этом сказала.

- Не тревожься, родная. Скорее всего, пустяки. Приедем, покажешь врачу.

Родителям, конечно, ничего не сказали.

Врач был категоричен: "Вырезать и немедленно!" Через месяц он проводил её в больницу. Там с ней были откровенны, и она впервые поняла, что дело нешуточное. Ей сказали так:

- Вырежем опухоль под местным наркозом и быстро сделаем экспресс-анализ. Если хороший - зашьём; если плохой - тут же дадим общий наркоз и ампутируем грудь.

Только бы вовремя.

Это новое испытание она приняла внешне спокойно, но ночами не спалось. Всё виделись ей полные тревоги и сочувствия, добрые глаза пожилой женщины-врача. Скорее всего, он её не бросит. Недавно в соседней лаборатории случился пожар; ожог до неузнаваемости изуродовал лицо молодой женщины. Когда врач посоветовал родить второго ребёнка, чтобы обновить ткани организма для новых пластических операций, муж согласился без колебаний. Она тогда восхищалась их мужеством...

Да, он вряд ли бросит её, и, конечно, при малейших признаках перемены в его отношении она уйдёт сама. Но сознание собственной неполноценности, инвалидность в 30 лет. Постоянный привкус горечи в их до того безоблачной любви, когда каждое мгновенье хотелось удержать навсегда. Да и долго ли продлится такая горькая любовь? И разрешат ли ей врачи работать в химии? А жизнь под дамокловым мечом метастазов?

Господи, что же делать, чтобы не стонать и не дрожать на этом проклятом столе? Героиней она не была, и знала это.

Наступил день операции. Всё было готово. Успокаивающий укол сделан, голова запрокинута, перед лицом экран. "Скальпель!", - скомандовал хирург.

- А можно, я буду читать стихи? -

вдруг спросила она дрогнувшим голосом.

- Читайте, если Вам так легче.

"В те дни, когда в садах Лицея

Я безмятежно расцветал,

Читал охотно Апулея,

А Цицерона не читал..."

Голос вначале звучал слабо и дрожал, но привычные любимые строки придавали силы. Операция шла. Сильной боли она не ощущала. Терпимо. Страшно, конечно, но от страха она заслонялась Пушкиным.

"Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел,
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел".

- Большая, с грецкий орех, -

услышала она сквозь собственный голос неутешительные слова хирурга. Потом экран убрали, она замолчала и увидела удаляющуюся почти бегом спину лаборанта, который уносил в пробирке судьбу её будущей жизни.

Минуты шли. Она читала дальше:

"Любви все возрасты покорны,
Но юным, девственным сердцам
Её порывы благотворны,
Как бури вешние полям".

"Я, кажется, больше ничего не помню", - подумала она в изнеможении, и тут перед лицом снова возник экран. Хирург улыбнулся, погладил по слипшимся волосам:

- Счастлив твой Бог, девочка, -

и уже привычным голосом: "Иглу!"

- Ты не бойся, шовчик будет аккуратный, он ничего не заметит.

"Я Вас люблю, к чему лукавить?" - прошептала она, засыпая.

Очнулась в палате, залитой осенним солнцем. Жизнь была желанна.

ДВА МАЛЬЧИКА

Два пожилых мальчика бредут по припорошенной первым снегом скользкой лесной тропинке. Одному из них уже сорок лет как четыре года. Ростом он невелик, метра полтора, волосы редеют, на макушке тонзурка. Вокруг глаз и в углах рта морщинки. Но он сущее дитя. Помыслы его чисты, радости безыскусны: вырваться домой из постылого интерната, поехать с мамой утренней электричкой на дачу, погулять по утонувшему в соснах городку или лучше по лесу, а, придя с прогулки, с аппетитом поесть и провалиться в сладкий послеобеденный сон. Во сне его личико хорошеет, становится совсем детским, дыхание легкое, неслышное.

Ум его не развит и не обогащен книжными познаниями. Опыт мал. Перед жизнью он беззащитен и нуждается в постоянной материнской опеке: накормить, выкупать, погулять, полечить. Потому и отдан был когда-то в интернат - Анна Александровна не могла не работать. Доброта его и незлобивость удивительны, любовь к матери безгранична. Иногда она теряет терпение от его привычки постоянно повторять одно и то же, может накричать. Он не обижается и тут же спрашивает: "Любишь меня?" Получив утвердительный ответ, приникает головой к ее плечу, шепчет: "Я тебя больше всех люблю".

По дому он ничем помочь не может. Из-за слабого зрения всё делает плохо, неаккуратно. Его нельзя выпускать одного на улицу, единственная попытка кончилась плачевно: искали с милицией. Правда, одевается сам, вот только шнурки завязать и застегнуть молнию неловкие короткие пальцы не умеют. Ест тоже самостоятельно, старательно жует почти беззубым ртом. Знает буквы и цифры, но сложить слово и освоить простой счет не может - мозг не способен к синтезу. Механическая память хорошая, помнит номера телефонов и знает много стихов - выучил с голоса.

Лет в сорок его крестили. С тех пор воскресные походы в церковь стали праздниками. В церкви все к нему внимательны: пожилой, добрый батюшка, скромные служительницы в черном и "тетя Неля", знакомая его матери, человек глубоко верующий. Она постоянно посещает эту церковь и трогательно молится за Алешу. Он свято бережет дешевенький крестик и обожает свою крестную маму, человека редкой доброты и душевной щедрости. Называет ее Олечкой, хотя она намного старше Алеши. Кроме них, он любит отца, который его не забывает, хотя они с его матерью давно в разводе: ездит к нему в интернат и домой, иногда помогает деньгами. Из ее друзей мальчика любят только самые добрые люди, в основном, женщины. Большинство "не воспринимает". Она к этому относится с пониманием и не обижается. Несмотря на слабоумие, у Алеши как у души безгрешной верное чутье на нравственность. Анна Александровна это чувствует и советуется с ним, что хорошо и что плохо.

Сейчас он осторожно ступает неловкими ногами по тропинке, а рядом бежит пес - золотистого цвета коккер-спаниель по кличке Том - с длинными ушами, большими черными глазами и смешным курносым замшевым носом, основным источником информации. У Тома коренастые мохнатые лапы, которые он щедро "раздает" каждому, кто ни попросит, благородное сердце (никогда ничего не украл и не испортил) и отважный нрав - бросается на обидчиков любого размера. Он уже стар, ему тринадцать, но выглядит намного моложе, чем очень гордится хозяйка и называет его мальчиком: "Мальчик, стоять!", "Сейчас мама покормит мальчика, помоет мальчику лапы" и т.д. В отличие от Алеши, Тома любят все. На улице улыбаются, в магазинах угощают колбасой, в метро и электричках норовят погладить. Анна Александровна любит собаку неистово, как удачного, красивого ребенка, и он платит ей всем известной собачьей преданностью. Когда она оставляет их с Алешей в сквере, чтобы сходить в магазин, Том садится, смотрит неотрывно ей вслед, и не сдвинешь его. При ее появлении Алеша бросает поводок, и пес летит навстречу, виляя чем только может от избытка радости и любви.

Сегодня им хорошо втроем в осеннем лесу. Первый снег прошел и почти растаял. Ели и сосны кажутся ярко-зелеными. Бересклет развесил алые сережки - всё, что осталось на нем после невинного осеннего стриптиза. Поредевшая листва берез трепещет на фоне просиявшего неба. Стучит дятел. Хорошо! Алеша мямлит: "Мам, а мы поедем в отпуск в июне или в июле?" Он любит точность.

Его язык так же неповоротлив, как пальцы. Речь невнятна. Не хватает терпения отвечать, что до отпуска еще далеко, дожить, мол, надо. На этот раз она его не слышит, молится. "Спасибо, Господи, за все, что даришь. Дай только сил достойно встретить неизбежное". А Том бежит впереди, смешно подкидывая задик и часто оборачиваясь: идут, значит, все хорошо и жизнь прекрасна. И никто из них не знает, что жить собаке осталось два дня.

ПЕРЕВОДЫ

РОБЕРТ ХАСС. ИЗ КНИГИ "ЛЮДСКИЕ ЖЕЛАНИЯ" (1941)

"РОССИЯ В 1931 ГОДУ"1

Архиепископ Сан-Сальвадора умер.2 Никто не знал, кто его убил. Левые говорили, что правые. Правые - что провокаторы.

А люди в округе спали, прижав к себе детей и вилы или ружья, если они у них были.

Потомство и не пытается узнать, кто убил епископа, оно предпочитает красивые стихи. Например, такие:

"Ее груди были смуглыми, цвета коричневых камней в лунном свете, и бледнели по мере того, как бледнела луна".

Это успокаивает их на какое-то время. Но епископ мертв. У поэзии нет средств против убийств. Она считает правосудие "чистой водой" из "новгородских колодцев", которая "должна быть черна и сладима".3

Сесар Вальехо умер в четверг, в тридцать восьмом. Возможно, от малярии, кто знает? Она косила людей в маленьком городке Сантъяго-де-Чучо, в долине Андов, в пору его детства; вполне вероятно, что она вновь вспыхнула в его крови в тот дождливый парижский день.

Девять месяцев спустя в последний раз видели Осипа Мандельштама. Он поедал отбросы из кучи нечистот в транзитном лагере под Владивостоком.

А в том году они могли бы встретиться в Ленинграде на каком-нибудь перекрестке, два поэта лет под сорок. Могли бы сравнить седину на висках или рецензии на их книги "Trilce" и "Tristia", вышедшие в двадцать втором.

На каком французском могли бы они поговорить! Но то, что, по мнению одного, должно было спасти Испанию, убило другого.

В том году Мандельштам написал: "Потому что не волк я по крови своей, / И меня только равный убьет".

А Вальехо: "Думайте о безработных. Не забывайте о сорока миллионах голодных семей..."

МУЗЕЙ

Утром молодая женщина и юноша входят в кафе при музее, где выставлены работы Кетэ Кольвиц; она несет ребенка, он - воскресный выпуск "Нью-йорк таймс". Она сидит на плетеном стуле с высокой спинкой, баюкая дитя на руках. Он ставит на поднос свежие фрукты, булочки, кофе в белых чашках и приносит все это на стол. Его волосы взъерошены, ее глаза припухли. Они выглядят так, будто внезапно выдернуты из глубокого сна, как ловцы жемчуга, вдруг всплывшие на поверхность. Он держит ребенка. Она пьет кофе, просматривает первую страницу газеты, мажет масло на булочку и ест ее в уголке за маленьким столиком, озаренным солнцем. Через какое-то время она берет ребенка. Он читает "Книжное обозрение" и ест фрукты. Затем снова он держит ребенка, пока она ищет нужный раздел газеты, ест фрукты и курит. Они даже не смотрят друг на друга. Я любуюсь этим полным молчаливым согласием, которое скреплено спящим младенцем. Вокруг них лица Кетэ Кольвиц, врезанные в человеческий лес, абсолютно не способные к состраданию, но сами страдающие от множества недугов; голодные, беспомощные перед насилием. А эта молодая пара читает воскресную газету в солнечном углу, дитя спит, нежная мякоть дыни обнажается из-под кожуры, и все кажется возможным.

НОВЕЛЛА

Женщина вспоминает, как тринадцатилетней девочкой дружила с художником, который с каждым днем терял зрение. Она католичка, живет в деревне. Он снимает хижину у ее отца; она ходит к нему через лес, поросший папоротником и щавелем. Он разговаривает с ней на равных и показывает ей свои работы. Скоро он сможет только лепить, но пока еще пишет маслом, полагаясь на память о линии и цвете. Он достает жестяную коробку с печеньем и угощает ее по одному каждый раз. Она съела бы и больше, но он никогда не дает ей больше одного. Когда он раздевает ее, она следит за его руками, толстыми и грубыми, или за его левым глазом, покрытым, как облачком, серой пленкой. Она думает об оленях, которые погрызли борта лодок, и почему они не едят водоросли, растущие по берегу залива; или вспоминает тропинку к его домику, большие окна, фуксии перед ними и птиц с тускло-зелеными спинками и ярким горлом. В хижине пахнет сосной и масляной краской. Касания художника иногда чувственны, и она это понимает. Она вспоминает осень и особенно часто - конец зимы. Весной художник уехал, а летом она почувствовала себя взрослой, и время их дружбы затуманилось в ее памяти. Теперь она думала о том, как ее подружка поцеловалась с мальчиком в последнем ряду кинотеатра, а другая предала ее и все человечество, предпочтя дружить с девочками, которым родители купили автомобили. Когда память о том времени вернулась к ней, оно было тронуто чужеродностью, непохожестью и никак не вязалось с другими событиями ее жизни. Оно хранилось в ее памяти, как осколок черепицы цвета лососины или ярко-зеленой, как влажная листва. Оно было прекрасно само по себе, но абсолютно вне узора ее жизни. Однажды она вдруг вспомнила о том времени, когда ее гости вернулись с пляжа с ведром, в котором что-то плавало. Они смеялись и махали ей руками, крича о чем-то забавном, чего она не могла разобрать. И вдруг она увидела свет, льющийся сквозь большие окна, холсты в беспорядке, белый, неоконченный торс на рабочем столе и сладкий пшеничный запах печенья из только что открытой жестяной коробки.

ВЫСОКИЕ ОКНА

Весь день ты не кричала и не стонала, была как бы в полусне. Желание спать было подобно яркой лампе, которая тускнеет, когда включают мощный электроприбор. Ты понимала это. Когда-то в школе тебе объяснили, что гной - это армия храбрых лейкоцитов; они бросаются на жестокого завоевателя и при этом умирают. Проезжая в поезде по Голландии, ты замечала, как аккуратно собран мусор в контейнеры. Видела сорок на лугах, возле каналов, опрятные домики с высокими окнами. В Лейдене, на Университетской улице в канале отражался дом, где жил Декарт. Там плавала пара лебедей, и казалось, что все идущие по улице без спешки и волнения, придут, куда им надо, точно в назначенный час. Лебеди и зеркальная вода. И Декарт. Было легко понять, что это европейское спокойствие рождает таких поэтов как Малларме и такое характерное для среднего класса искусство как символизм. И ты не презирала всеобщий порядок, то как клерки в магазинах старательно вставляли в кассовые аппараты чеки с лицом королевы в верхнем углу. По соседству с домом Декарта когда-то жил профессор-еврей, умерший в 1937. Его жена-голландка, из рода пуритан-кальвинистов - осталась одна с двумя сыновьями. Когда в 1940 пришли наци, она явилась в суд и оговорила себя, заявив, что ее дети рождены в результате незаконной связи с неевреем. В 1943 она заболела туберкулезом и, зная, что скоро умрет, поменялась паспортами с подругой-еврейкой и заняла ее место в поезде, направлявшемся в концлагерь. Ее сыновья простились с ней на перроне. Глаза открыты. Тебя разбудило чувство, что все в мире имеет свой масштаб и если удастся верно его определить, настанут покой и свет.

УТИНАЯ ОХОТА

Эту историю рассказала его дочь за ужином. Он был судьей в Луизиане, и утиная охота была единственной страстью его жизни. Ежегодно, когда в период миграции дикие утки разных пород - зеленоголовые, красные, синекрылые и другие - повинуясь зову природы, сбивались в стаи, чтобы лететь из Канады в Юкатан, он вставал в три часа утра и отправлялся на охоту. Теперь, в свои семьдесят пять, он, как и раньше каждое утро, сидит в засаде; он член клуба вместе с другими белыми мужчинами, которые ежедневно, отцы и сыновья, кидают жребий перед восходом солнца и плывут на лодках каждый на свое место. Промазав, судья трясет головой и говорит то, что часто можно услышать от охотников: "Чтобы застрелить утку, надо быть уткой". Теперь он все чаще засыпает в своей засаде. В тот раз пять молодых птиц кружили над его засадой, и все охотники, задержав дыхание, прислушивались к шелковому свисту птичьих крыльев, который получается от того, что их перья смазаны особым жиром. Ничто не нарушило тишины. Тогда один из его компаньонов прошептал своему сыну: "Черт возьми! Сдается мне, что судья опять заснул". А когда это повторилось, он сказал: "Ленни, поезжай посмотри, судья заснул или умер". И сын, человек средних лет, с толстыми малоподвижными пальцами, поплыл в тумане к тому месту, где сидел судья и увидел только птиц, улетающих развернувшись в рассветное южное небо.

ЦЕРКОВНЫЙ ДВОР

Сомерсет Моэм сказал, что только тот профессионал, кто делает свою работу блестяще, даже не любя ее. В газете есть его портрет - лицо, прорезанное глубокими морщинами, аскетичное, напоминающее лицо Одена, старая озлобленная черепаха; углы рта решительно опущены, как бы говоря, что все в жизни имеет мало значения. Перед смертью он сказал: "Я прошел всё, умные молодые люди, не пишите обо мне эссе". В этом плотском мире красный тюльпан в солнечном саду почти заслонен тенью и начинает закрываться. Кто-то спросил меня вчера, моногамны ли олени. Я попытался вспомнить, что я об этом читал. Когда на Британских островах стало мало лесов и олени были вынуждены жить на открытых пространствах, они стали мелкими, низкорослыми. Благородные олени, которые обитали в нагорьях Шотландии тысячи лет назад, были на треть крупнее, чем теперь. Этим утром, идя в деревню, чтобы купить по случаю автомобиль, я подумал о крыше, на которой спал летом в Нью-йорке. Ранним утром голуби парили над Пятой Авеню, было тихо, казалось, я в глубоком каньоне, куда не может проникнуть солнечный свет. Я стоял на главной улице Шелфорда, перед маленьким пестрым чайным магазином и сочинял рассветную песню о быстрых голубях над Манхэттеном. Я поспешил домой, чтобы записать ее. Когда я проходил церковным двором, детей как раз выпустили из школы. Навстречу мне, улыбаясь шел Люк. Он думал, что я пришел встретить его. Тогда я вспомнил про автомобиль, а он шел ко мне по весенним цветам мимо каменных надгробий ХIII века, с руками, полными детских рисунков, стараясь не уронить их на землю..

НИЩЕТА БЛАЖЕНСТВА

Вспоминая прошлое, она могла бы с улыбкой рассказать,
о чем они беседовали на кухне до или после ужина.
На самом деле они почти все время проводили в постели,
сжимая друг друга в объятиях, в комнате с окнами,
разделенными на мелкие ячейки.
Он обнимал ее так крепко, как только мог,
и она растворялась в его теле.
Снаружи день постепенно сменялся ночью, ночь - днем.
Затем течение времени ускорилось, стало бешеным, бурным:
недели, месяцы, годы.
Свет в комнате перестал меняться, и им стало ясно, что происходит.
Они пытались слиться в единое существо,
но что-то этому мешало.
Они были так нежны друг к другу, но в их яростных коротких
вскриках звучал страх перед теми моментами,
когда они разъединялись.
И тогда они сливались снова,
и его губы почти не отрывались от ее губ.
Чувствуя себя в эпицентре мощного и разрушительного желания,
Они превратились в единого зверя,
поверженного к подножию райских врат,
в которые им никогда не дано будет войти.


1 "Россия в 1931 году" - название книги перуанского поэта Сесара Вальехо (1893-1938), которую он написал после посещения Советского Союза в Париже, куда эмигрировал, разочаровавшись в реальном воплощении идей коммунизма.

2 Преподобный Оскар Ромеро был убит в пору создания этого стихотворения (80-е годы). Очевидно, архиепископ был связан с крайне правыми в Сальвадоре.

3 Цитата из стихотворения О.Э. Мандельштама:

"Как вода в новгородских колодцах должна быть чиста и сладима,
Чтобы в ней к рождеству отразилась семью плавниками звезда".

(примечания перев).

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 1(286) 2 января 2002 г.

[an error occurred while processing this directive]