Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 25(284) 4 декабря 2001 г.

Виталий ОРЛОВ (Нью-Йорк)

"И Я УШЕЛ НА ВОЛЮ ОТ СУДЬБЫ..."

Я не был никогда аскетом
И не мечтал сгореть в огне.
Я просто русским был поэтом
В года, доставшиеся мне.
                        Наум Коржавин

Наум Коржавин и Борис Чичибабин. Харьков, апрель 1994 г.

Что же это за страна такая, которая убивает своих поэтов или, в лучшем случае, - не бережет? Почему даже сегодня Евгений Евтушенко и Александр Межиров предпочитают жить в Америке? Почему живет в Америке Наум Коржавин, успев до эмиграции издать на родине только одну небольшую книжку стихов "Годы"?

Евтушенко - поэт-трибун, ему необходима аудитория, от которой он заряжается энергией так же зримо, как снятый "рапидом" цветок распускается на киноэкране.

Читать стихи на публике Коржавин любит тоже, но удается ему это - по разным причинам - не часто.

Случилось так, что живущему в Бостоне Коржавину довелось встретиться с ньюйоркцами 29 сентября 2001 года, через 18 дней после потрясшего Америку, а ньюйоркцев - в особенности, чудовищного акта арабского терроризма, и ровно через 60 лет после трагедии в Бабьем Яре. "Над Бабьим Яром памятников нет" - первым когда-то выступил с бесстрашным протестом по поводу игнорировавшегося властями массового уничтожения киевских евреев Евтушенко. Н.Коржавину принадлежит трагическая и глубокая "Поэма существования":

Бабий Яр - это было, я помню.
Сентябрь, сорок первый.
Я там был и остался,
Я только забыл про это.
То-есть что-то и помнилось,
Но думал, подводят нервы,
А теперь оказалось - все правда,
Я сжит со света.

Н. Коржавин, подобно Мандельштаму, еще при жизни Сталина осмелился не только написать стихи о его нечеловеческой жестокости, но и читать их вслух. Стихи назывались "Герострат Революции".. Поэт-лирик Коржавин никогда не стремился быть политическим борцом. Но и пройти мимо лжи он тоже не мог...

Наум Коржавин родился в Киеве в 1925 году. Когда началась война, он эвакуировался, а из эвакуации в 1944 году приехал в Москву и поступил в Литературный институт. Окончить его, однако, ему удалось только через пятнадцать лет. Его стихи в самиздате очень скоро стали широко ходить в списках. Долго это продолжаться не могло - в 1947 году студента третьего курса Коржавина арестовали и после длительного заключения в Лубянской тюрьме выслали на поселение на три года в Новосибирскую область. После ссылки Коржавин обосновался в Караганде и там окончил Политехнический институт. После его возвращения в 1954 году в Москву в периодической печати, в знаменитых "Тарусских страницах" К.Паустовского, появляются блистательные стихи поэта. Поэзией Н.Коржавин начал увлекаться в 12-13 лет, но первый сборник стихов "Годы" появился в ту пору, когда ему было уже 38.

В "года, доставшиеся мне" "просто русским быть поэтом" оказалось далеко не просто. Честным - тем более. Хрущевская "оттепель" шла на убыль, а Коржавин как честный человек подписывал письма в защиту диссидентов, да и в стихах не шел с советской властью на компромиссы. Не дожидаясь, пока его выдворят из страны, Наум Моисеевич в 1973 году эмигрировал в США. После 1973 года было опубликовано несколько сборников его стихов и поэм, в том числе, через 30 лет, - и на родине. Он написал также книгу воспоминаний "В соблазнах кровавой эпохи" и сейчас продолжает работать над мемуарами.

Эмиграция Коржавина в немалой степени была связана со стихотворением "Памяти Герцена", которое тогда распространилось в списках по всей Москве, а потом и по всей России.

В этом стихотворении-памфлете пародируется известная фраза Ленина - "декабристы разбудили Герцена". Поэту пришло в голову продолжить историческую цепочку и показать, к чему это привело: Герцен разбудил Чернышевского, тот Желябова, который "Перовской не дал всласть поспать", а убив царя, побудил Плеханова идти "совсем другим путем". Но

Все обойтись могло с теченьем времени.
В порядок мог втянуться русский быт...
Какая сука разбудила Ленина?
Кому мешало, что ребенок спит?

Под дружные аплодисменты Наум Коржавин этим стихотворением завершил свою встречу с читателями в Бруклинской библиотеке. А начал он ее со своих мыслей о том, что в эти дни волнует и читателей, и самого поэта.

- Как ушедший ХХ век - реально, а не по календарю - ведет отсчет от Первой мировой войны, так и ХХI век начался для всех нас не 1 января, а 11 сентября 2001 года. В этом новом веке и новой эпохе, в духовно совершенно другой, чем до 11 сентября, ситуации у меня впервые есть возможность высказаться.

Всю жизнь я отстаивал какие-то ценности от разрушительных тенденций. Это было тогда, когда существовала система ценностей, которую одни охотно, другие лживо, но все же поддерживали: ими были благородство, честность, порядочность и т.д. Можно было доказывать, что кто-то нечестный, другой глупый, третий ошибается, четвертый ничего не чувствует, а только прокламирует идейность, вернее, активно насаждает пустоту при декретировании идейности. Но все это были элементы цивилизованного общества. Теперь же мы столкнулись с более страшной, чем негативные стороны цивилизации, вещью - бунтом против цивилизации в целом, к которому сама она оказалась не готовой. Достигнутый цивилизацией культурный прогресс способствовал самоутверждению личности, прославлял ее. Правда, что такое личность, понимали так: если человек родился, и у него есть руки, ноги, кожа, которая чешется, и душа, которая временами болит, то он уже - личность. Но личностью надо стать. Об этом хорошо сказал испанский философ Ортега-и-Гассет. Идальго времен Дон-Кихота, считал он, жил лучше, чем окружающие его крестьяне, но у него был Бог, обязанности, представления о чести и т.д. Современный дантист живет в четыре раза лучше, чем идальго, но никаких обязанностей на нем нет. Он считает, что такая жизнь - его личная заслуга. Но это не так. Уровень его жизни достигнут героическим трудом меньшинства, которое двигало вперед прогресс, а он не чувствует ни благодарности за это, ни обеспокоенности тем, что это тот огонь, который надо всем поддерживать.

У нас же в Америке появилось такое ощущение, что все уже практически достигнуто, но надо вот только окончательно себя освободить: правую ногу от левой, женщину - от женственности, мужчину - от мужества, и вообще - во имя индивидуальности сделать всех одинаковыми, забывая, что при демократии свобода одного может ограничивать свободу другого.

Для того же, чтобы сделать всех одинаковыми, пришлось основательно разрушить образование. В Америке людей настоящей культуры не меньше, чем в России, и они остры, умны, образованны, блестящи. Это так называемые консервативные интеллектуалы. Но кто их слушает? По своим убеждениям я - свирепый либерал. Начав ездить в Россию, я сказал: "Нам грозит одна опасность - власть средней немыслящей интеллигенции. Не мыслящей, но тем не менее контролирующей наши мысли, причем не с помощью системы госбезопасности, а путем создания определенной духовной атмосферы.

Как и в России, в Америке сегодня во всем властвует, как я ее называю, средняя интеллигенция, и ее количество колоссально. В России сейчас самые глупые люди - те, которые знают иностранные языки и читают все глупости, которые на этих языках пишут - им это кажется всплеском просвещенности. На Западе действительно печатается много блистательного, умного, но это находится под толстым слоем пустопорожней чепухи, производимой шумящей наверху средней интеллигенцией. Люди не хотят знать, в каком мире они живут. Нужно понять, что сейчас цивилизация защищается от людей, которые используют созданные не ими средства для ее же разрушения. Нужно понять, что нефтью мы платим за терроризм. Сегодняшняя ситуация - это следствие того, что было раньше, только раньше на это закрывали глаза. Нормальному человеку кажется, что если его бьют по морде - это плохо. А ученому - нет, потому что в этом он видит диалектику. - Нас учили сопротивляться левым [имеются в виду "левые" на американском политическом спектре - прим. ред.], но, кроме левых, есть публика, которую я называю престижепоклонниками. Левые могут еще раскаяться, а эта публика - никогда, потому что ни за что не платит. Это воспитанная безответственность, которую она называет свободой, а желание бороться за свободу у нее еще сильнее, чем ощущение самой свободы. Вот и боролись: за что угодно, против чего угодно, а в действительности решали экзистенциальные вопросы политическим путем..

Сейчас - объявили войну Афганистану, но не хотят знать, с кем воюют. Если раньше догмы подлинного ислама знали и не все, то все же общее представление о нем было. К исламу как религии я отнюдь не отношусь отрицательно. Когда кто-то из мусульман говорит, что в исламе нет терроризма, это правда, но это относится к исламу как вере. Но есть политический ислам, который хочет взять реванш за Реконкисту. Он направлен и против России, несмотря на сложные исторические взаимоотношения между Россией и исламом. И теперь политические представители ислама считают, что Россия будет исламизирована через 10 лет, Америка - через 50, а остальные страны - в промежутке, причем мы сами этому способствуем: Россия - активно, Америка - попустительством. События 11 сентября могут подействовать на американцев трояко: испугать, привести к мудрости и взвешенности, но могут привести и к фашизму - все зависит от того, сумеет ли демократия обеспечить порядок и безопасность. От эмигрантов многое зависит, потому что за плечами почти каждого из нас большой политический опыт, мы через многое прошли и можем стать фактором здорового влияния.

Жизнь никогда не бывает абсолютно гармоничной, и нужно уметь оставаться одному, когда с тобой не согласны. Сегодня мало кто понимает, что такое была сталинщина, а ведь это были не только репрессии и убийства. Сталин полностью разрушил сознание страны, и это проявляется даже и сейчас. В российской печати, например, появились статьи о том, что Америка должна раскаяться в своем материализме (видимо,, имеется в виду меркантилизм или прагматизм - прим. ред).. Да, в Америке материализм имеет место, хотя и не в большей степени, чем в России. Но в Америке "May I help you?" - это не просто слова. Если где-нибудь в Армении случается землетрясение, американцы могут даже точно не знать, что это за страна и где находится, но они скажут "May I help you?" и тотчас же начнут спонтанно собирать средства...

Переходя к поэзии, скажу, что свои ценности, в том числе духовные, мы должны защищать, а они во многом - в поэзии. "Поэзия, - говорил Б.Пастернак, - это скоропись духа". Есть нечто духовное, раньше называвшееся катарсисом, и если оно присутствует в поэзии, то приводит к некоему откровению. Мой покойный друг поэт Николай Глазков говорил: "Откровенность на уровне откровения". Вот это право на откровение поэтам приходится отстаивать всю жизнь.

Стихи Пушкина были сама духовность, ему ничего не нужно было делать специально, хотя он далеко не был поэтом благостным, просто трагедия его жизни была трагедией бытия вообще. Гениальным поэтом был Блок, хотя и в очень малом количестве стихов. Замечательными поэтами были акмеисты. Анна Ахматова была самым гениальным поэтом ХХ века, потому что, выражаясь языком социалистического производства, выход шедевров из-под ее пера составлял 50%. В ХХ веке свою духовность надо было доказывать, и поэтому за поэзию выдавалась напряженность, с которой писал поэт...

*

Общение с публикой явно доставляло удовольствие поэту. Он читал и читал - свои старые, даже юношеские, и новые стихи, а потом ответил на множество вопросов.

- Одно из самых ваших известных стихотворений "Я с детства полюбил овал" написано в ответ на стихи Павла Когана: "Я с детства не любил овал, / Я с детства угол рисовал". Были ли вы с ним знакомы?

- Нет. Я дружил со всеми его товарищами, но он погиб раньше, чем я оказался в Москве. Я любил его поэзию, и у меня даже была юношеская поэма о нем, которая и сейчас лежит где-то в подвалах бывшего КГБ. Когда я сейчас бываю в Москве, мне говорят, что надо бы забрать ее, но что-то ходить туда у меня нет желания. Поколение Павла Когана было культурным и образованным, но оно почти полностью полегло на войне.

- Ваше отношение к Сталину еще при его жизни было [неприкрыто] отрицательным. Как же вы уцелели?

- Дело в том, что я был сталинистом. У Сталина было много псевдонимов: "История", "Ход исторического процесса", "Эпоха", "Время". Сталина я не любил с детства, хотя и старался его оправдать, потому что он, полагал я, продолжает идею коммунизма, а я хоть никогда и не был членом партии, но в коммунизм верил. Потому и был не опасен. Стихотворение о Сталине я написал перед своим арестом, но когда спрашивают, по какой статье меня арестовали, я говорю, что не по статье, а по абзацу из Салтыкова-Щедрина: "Восхищение начальством? Но восхищение начальством есть образ мысли, в самом названии которого допускается возможность и не восхищения оным. Воспретить. Обыватель должен трепетать". Вот за это меня и посадили, но я очень благодарен славным органам, потому что таким образом узнал, в какой же стране я родился. Тех людей, которые меня в жизни убеждали в чем-то и даже, как говорится, давали прикурить, я всех помню и даже благодарен им за то, что они сделали меня человеком. Я увидел людей с этаким "масштабным" мышлением, когда "жертвуют всем ради истории", говоря: "Такова воля истории". И я решил, что если у истории есть воля, пусть она сама собою и занимается, она не для меня, а я буду заниматься добром и злом.

Стихи на смерть Сталина я написал несколько мягче, чем думал о нем, но по тому времени "всенародной скорби" даже в таком виде напечатать их было нельзя. Я считал, что "к правде ложь не может привести", а

В его поступках лжи так много было,
А свет знамен их так скрывал в дыму,
Что, сопоставить это все не в силах,
Мы часто слепо верили ему.
И далее я обращался к России:
А может ты поймешь сквозь муки ада,
Сквозь все свои кровавые пути,
Что слепо верить никому не надо,
И к правде ложь не может привести.

После венгерского восстания я отказался от коммунизма и вообще от идейности. Идейность - это имя дьявола, это конечная цель, а мы ее знать не можем. Мы живем этой жизнью, хотим, чтобы она была лучше, иногда для этого нужно что-то делать, убирать то, что мешает, но не пытаться создавать мир, в котором люди стали бы идеальными.

- Как получилось, что вы, еврей по национальности, стали христианином?

- Мои родители были людьми неверующими. Отец не был настроен антиеврейски, просто он отрицал религию, считая, что это глупость и темнота. В этой атмосфере я и рос. Правда, моя тетя говорила, что Бог есть, что он такой добрый и обо мне думает...Короче говоря, лирический образ Бога мне нравился. Когда я пришел в детский сад, там сказали: "Ну, вы же, дети, понимаете, что Бога нет, в него верят только капиталисты, помещики и другие отсталые люди". Капиталистом и помещиком я быть не мог, а отсталым человеком - не хотел. Поэтому, когда я пришел домой, то в знак протеста набросал в теткину пасхальную посуду хлеб. Но в течение всей моей последующей жизни я приходил к религии в принципе. И христианство оказалось мне наиболее близким: по моему культурному опыту, по всему тому, что я любил и ценил. Религия - это личная ответственность человека, и потому мне не нравятся те люди, которые не на свои вопросы ищут в религии ответы, а следят, вправду ли верит сосед. А вопрос об антисемитизме - это совершенно другое. Идея антисемитизма страшна не только своими прямыми последствиями, когда кого-то выгоняют, преследуют или даже убивают. Она страшна еще и тем, что поскольку антисемитизм всегда несправедлив и всегда глуп, он вызывает у многих евреев ощущение автоматической правоты во всех случаях, а это тоже ущербно.

Я застал и то время, когда боролись с космополитизмом. Среди тех, с кем боролись, было много моих друзей, чрезвычайно талантливых людей. И я задал себе вопрос: а кто же останется? Софронов, Грибачев? Это сейчас среди писателей есть такие, например, как Белов. Он безусловно антисемит, но как прозаик - человек талантливый. А эти были полной бездарностью, и это меня быстро отрезвило.

- Что вы можете сказать о последнем сочинении Солженицына о евреях?

- Солженицын пытается разобраться в ситуации, которая исторически сложилась в России. Он не всегда прав, но говорит то, что думает, и в принципе я отношусь к нему с полным доверием, хотя и не передоверием. С передоверием я теперь ни к кому не отношусь. Иногда при поиске причин конфликтов между евреями и русскими у него проглядывает стремление не столько винить в них евреев, сколько оправдать русских.

- Как вы восприняли ждановские постановления о Зощенко и Ахматовой?

- Дело в том, что такие слова, как "безыдейность", отталкивали меня всегда. Об Ахматовой я уже говорил: и тогда и сейчас я считаю ее одним из немногих - самых лучших - поэтов ХХ века. Я был знаком с ней, показывал ей свои стихи, и некоторые ей нравились. Зощенко же я оценил не сразу. Вначале думал: "Хохмач какой-то". А через много лет я читал разные его вещи и понял, что это не просто хороший писатель, это - великий писатель, которого до сих пор еще недооценили. Мы ценим Кафку, а у Зощенко эта кафкианская действительность обладает самыми реальными чертами.

- Как вы оцениваете нынешнюю ситуацию в России?

- Как тревожную. К сожалению, я могу говорить только о Москве, потому что, кроме нее, был только во Владимире и Харькове. Правда, Харьков был тогда, в 1994 году, уже не Советский Союз, а Украина. Но там жил очень талантливый и мужественный русский поэт Борис Чичибабин, и мне хотелось с ним встретиться. В России много хороших и умных людей, но доверие народа к интеллигенции подорвано, а это чревато непредсказуемыми последствиями.

- Сейчас вы себя чувствуете американцем или россиянином?

- Это сложный вопрос. Я отвечу на него стихотворением:

Как светлый лик, влекут в свои врата
Чужой язык, чужая доброта.
Я к ним спешу, но полон прошлых схем -
Я дохожу - и остаюсь ни с чем.
Но нет во мне тоски - наследья книг,
По той стране, где я вставать привык,
Где сник бы я совсем, где все нельзя,
Где жизнь моя была до нынешнего вся.
Она свое твердит мне, лезет в сны.
Но нет ее, как нет и той страны,
Их нет давно, они, как сон души,
Ушли на дно, накрылись морем лжи.
Я знаю сам - здесь тоже небо есть,
Но умер там и не воскресну здесь.
Зовет труба, здесь воля всем к лицу,
Но там судьба моя пришла к концу.
Ушла в подзол, вокруг одни гробы,
И я ушел на волю от судьбы,
От света в тень. Но не гнию на дне.
Я каждый день встаю в другой стране1.


1Часть цитируемых стихов неопубликована и приводится по записи Виталия Орлова - прим. ред.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 25(284) 4 декабря 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]