Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 25(284) 4 декабря 2001 г.

Белла ЕЗЕРСКАЯ (Нью-Йорк)

ОДЕССА, ПУШКИНСКАЯ 32

Из Одессы с оказией пришло письмо, и с ним - стопка стихов. На сопроводительной бумажке чьей-то рукой (не отправителя) было написано: Б.Езерской от Щербакова Александра Андреевича.

Спрашиваю своих молодых (?) пятидесятилетних друзей. "Помните Щербакова?" Никто не помнит. О, память человеческая... Как тут не воскликнуть вслед за поэтом: "Так проходит земная слава".

Слава была, прямо скажем, не глобальная, но одесская. А это тоже чего-нибудь да стоит. Лет двадцать, а может быть, и больше, Александр Андреевич Щербаков был заведующим отделом культуры одесской областной газеты "Знамя коммунизма". Тогда в Одессе было всего две газеты, размещавшихся на Пушкинской 32: "Знамя коммунизма" и "Чорноморська комуна", выходившая на украинском языке. В качестве культрегера, а не только в силу занимаемой должности, Щербаков пользовался в городе популярностью и уважением. Он был умница. Он был стилист.

Его блестящие рецензии на спектакли, фильмы, художественные выставки читались в первую очередь. Каким-то образом он сумел придать бесцветной и скучной до зевоты партийной газете "лица необщее выраженье". Он, в известной мере, был властителем дум одесской творческой интеллигенции 60-х - 80-х. Для меня, рядового читателя, это была почти мифическая фигура, никак не сопрягавшаяся с моей биографией безработного филолога. Не без труда устроившись, наконец, в областную библиотеку, я, от нечего делать, занялась исследованием читаемости одесских писателей. И написала на эту тему массивную "научную" статью для выходившего в то время украинского альманаха "Горизонт", который - надо же так - именно в этот час скоропостижно скончался. Расстроенная, я, не без колебаний, решила отнести свой труд в "Знамя коммунизма". Щербаков прочитал и сказал: "Если вы согласны сократить это вдвое, я напечатаю". О, конечно, я была согласна, даже если бы он предложил сократить это вчетверо.

Статья все равно получилась большая. Под оригинальным названием "Читатель и писатель" она была опубликована и положила начало моей сорокалетней журналистской практике. Догадывался ли Щербаков, какого джина выпустил из бутылки? Вряд ли. Ему тогда просто нужна была "девочка на побегушках", безропотно бегавшая по его заданиям и ловившая каждое его слово.

Работать с ним было нелегко. Он по месяцам не выпускал меня на полосу. Он безжалостно кромсал мои статьи, тщательно "выковыривая" из них все мои скромные находки. Каждая долгожданная публикация оборачивалась горьким разочарованием. Когда я однажды, не выдержав, спросила его, зачем он это делает, он с мефистофельской улыбкой ответил: "Для того, чтоб хоть что-нибудь да осталось". Потом я поняла: никто в его ведомстве не смел писать так, как он, или даже близко к этому. Это была жестокая школа, но другой у меня не было. И я благодарна ему за уроки, которые я извлекла из нашего семнадцатилетнего сотрудничества. И за то, что он был моим защитником от одесских театральных снобов, в упор не видевших меня в качестве театрального критика, несмотря на то, что я уже была членом союза журналистов и печаталась в московском журнале "Театр". Он говорил: "Да, у нее нет специального образования, но она становится специалистом всякий раз, когда берется за тему". Что было истиной. Иной автор над научным рефератом не работал столько, сколько я над рецензией.

Знал ли он, какую роль сыграл в моей биографии? Ведь ему ничего не стоило бросить мой опус в корзину. И тогда моя жизнь, возможно, пошла бы по совсем другому пути. Я была уверена, что он забыл о моем существовании, как только я уехала. Мало ли жаждущих славы авторов ошивалось тогда в этой комнате на третьем этаже старинного здания на Пушкинской 32.

Мы встретились случайно, на улице, на второй день моего приезда в Одессу осенью 1994 года. Он был с новой женой, которую я не знала: он снова женился уже после моего отъезда на женщине, моложе его на 30 лет. В свои 80 он выглядел так же, как в 50: такой же худой, поджарый, быстрый в движениях. Есть люди, на которых возраст не отражается. Мы присели на скамейку на Приморском бульваре и проговорили на одном дыхании три часа. Он пришел в аэропорт проводить нас с мужем и принес на память небольшую картину маслом - монастырская стена и купола без крестов, озаренные сиянием. И пачку стихов. А я и понятия не имела, что он пишет картины и стихи. Что первая его профессия - художник, и в этом качестве он и пришел в газету. Тысячу раз прав Евтушенко: "Что знаем мы про близких, про друзей?" Тогда я написала статью "Учитель", и, вместе с подборкой его стихов, напечатала ее в "Новом русском слове". Это было в 1994 году. Тогда же эта статья была перепечатана в Одессе.

Писем он мне не писал, приветов через общих знакомых не передавал. Поэтому я очень удивилась, обнаружив в сложенном вчетверо листке, который был прикреплен к сопроводительной бумажке, послание, написанное его немыслимым (увы, хорошо знакомым мне) почерком, строка на строку, без полей и помарок.

На правах адресата я привожу это письмо, не изменив в нем ничего. Не потому, что оно безупречно, а потому что - не смею.

Белла Езерская

*

...А еще представьте себе тридцать дней по тридцать градусов. Зашкаливает не только Реомюр в тени, но и такая капризная вещь, как человеческое настроение. Конечно, благословенны одесское небо и море, и яблоневые ветви, пригнутые плодами к земле. И все тот же ошеломительный "Привоз", еще ни разу не постигнутый ни одним писателем.. И эти одесские девочки, чтоб им... И эта высокая музыка с парадом талантов. Да что говорить...

А где-то все время щемит. Поредевшие голуби попусту бегают под ногами прохожих на подметенном асфальте. Еще энергичней, чем голуби, вымирают людишки - ветераны, пенсионеры, безработные. Кучма вместе со всеми такими же организовал украинцам хорошенький государственный голодомор. Державу доразворовывают. Один только Лазаренко присвоил целый госбюджет. Жулики завидуют еще более крутым жуликам. Управы пока не предвидится. Черноморский флот приказал долго жить. Акватория под Одессой пуста, как в чумную пору. Ну и так далее... Прекрасная и разнесчастная Одесса. Спасать ее некому, мозги ее покинули, остались только криминальные авторитеты...

А где-то там крутится и вертится ваша Америка, забравшая пол-Одессы. А где-то гуляет волнами океан, как черта или знак отъединенности. Все смешалось в немыслимую глыбу событий, людей, времени, расстояний, стихий. И уже не понять, что со всем этим делать, куда девать глаза и душу...

А тут еще память! Вот неодолимая и беспощадная штука, как говорил великий Иосиф. Чуть ее тронешь - и вот перед глазами Пушкинская 32, третий этаж, наша комната и три журналистских мушкетера. Какой верный и цельный мужик Паша Рейцин, какой вельможный интеллектуал Саша Шнайдер. А какие сюда захаживали посетители, какими творениями они обогащали газету1.

Ну вот хоть один пример - " Искра Божека"2. Артисту было приятно, автору было приятно, мне было приятно, и надо думать, тысяче-другой читателей тоже было приятно. Ну чего теперь прибедняться? И чего, спрашивается, понесло Вас в какую-то Америку?

Нет, иначе и не могло быть. А точнее, могло быть неисчислимое множество вариантов. Только не могло застыть, остановиться. Все обязательно меняется, назревает, дозревает, перезревает и...валится в пропасть. Финал обязательно будет началом. Но только, как говорится, без нас. Осознавать ЭТО, ощущать ЭТО не так-то легко. У меня, например, нарастает ощущение, что за каждый новый день своего существования я уже должен извиняться перед человечеством. Жить столько, сколько живу я, это нахальство. Компромисс нахожу только в том, что не живу праздно. Стараюсь, как могу, приносить людям радость. Прежде всего, сотворением красоты. Иногда что-то получается такое, что не стыдно предложить людям. Много живописи дарю знакомым, и счастлив, когда она нравится. Есть около десятка вещей, которые до сих пор кажутся мне стоящими. А вообще, в отношении творчества меня пожирает скепсис. И постоянная мука. Только мучительный процесс может дать приемлемый результат. Не презирайте меня за то, что я сейчас приведу Вам несколько своих строчек, которые, думаю, можно считать профессиональными:

Партер вскипит девятым валом
Пегас закусит удила,
Когда концерт над полным залом
Скрестит в финале два крыла.

Или:

Фагот влюблен в цветенье липы,
Но не находит нужных нот.
И сам не свой роняет всхлипы
С утра зареванный фагот.

Начиная это послание, я не успел сказать Вам: Здравствуйте, Белла! А заканчивая, не сказал того, что собирался. Придется отложить до следующего раза. Надеюсь, Вы меня извините. При случае - напишите мне пару слов. Можете даже подарить свои сочинения. Все-таки, Ваш творческий старт Вы взяли на Пушкинской 32.

Всегда Вас помню. Немного даже задаюсь Вашими успехами.

Всегда Ваш Щербаков.
Одесса, июль 2001

СТИХИ АЛЕКСАНДРА ЩЕРБАКОВА

Черный квадрат

Подспудным вызовом чревата,
Морокой мнимости маня,
Загадка "черного квадрата"
Поныне мучает меня.
 

Как будто Мастер новой школы,
В глухом предчувствии беды,
Представил нам глубокий коллапс
Разочарованной звезды.

Как будто выстрел мимо цели,
А следом - выстрел точно в цель.
Бездонный вход во тьму туннеля,
Ведущего в другой туннель.

Как будто омут или кратер,
Заинтегрированный в ночь,
Квадрат холста и тьма в квадрате
Всего вселенского заклятья
В себе не в силах превозмочь.

* * *

Заката было слишком много
Для скромных будней октября.
Он был загадочней, чем йога,
Чем знак адамова ребра.

На мостовой лежали тени
Дерев. Соборного креста.
В тот час они мое смятенье
Читали с чистого листа.

От берегов тянуло солью,
Прогорклой памятью времен.
Качался лодкой на приколе
Забытый всеми Ланжерон.

Сидели чайки на причале
К тому закату головой.
Они таинственно молчали,
Не предрекая ничего.

Я тот закат любил бы снова
Вдали от всякого табу,
Когда бы он не так багрово
(В тонах пришествия второго)
Мою высвечивал судьбу.

* * *

Зачем душе так много боли,
Глухой оранжевой тоски?
Она болит по Божьей воле
И Божьей воле вопреки

Когда в беспамятные дали
Печально кличут журавли,
Она болит.
Когда друзей и ковыли
Сгибает буря до земли,
Она болит.
Когда склоняются навзрыд
Над глухотой могильных плит,
Она болит. Она болит.

Туман пронзительной печали
За тыщу лет не поредел.
Он сам себе берет начало.
Он сам себе кладет предел.

Катись, шальная колесница.
Все так, как было, будет впредь.
Звезде положено светиться,
Орлу парить. Потокам литься,
Душе назначено болеть.

* * *

Когда плывут над крышей острова,
Залив свои разглаживает складки,
Подумать можно, что любовь жива,
Что с нами Бог. И в мире все в порядке.


Но чаще в это верилось с трудом.
Сомненья начинались от порога.
Мир был шарашка, если не дурдом.
Жил без оглядки, если не без Бога.

В проемах туч слепило серебром.
Лежала ночь, как длинная тирада.
Явленья были кратны четырем,
Но почему-то не делились на два.

Их плавил свет и настигала тьма,
Накрыть бедой грозился сам Везувий.
Но впрок не шли ни горе от ума,
Ни бредни межпарламентских безумий.

Привычкой стали свара и Содом.
Ложь мудрецов не составляла тайны,
Поскольку даже праведных Мадонн
Давным-давно попутали путаны.

Над башней замка бьется крик совы.
К окну деревья наклоняют кроны
И, обмерев, заглядывают в
Пустой альков несчастной Дездемоны.

* * *

Поскольку замысел известен,
Возьмем его на карандаш.
Квартал-портал срифмуем вместе,
Помножим площадь на предместье
И авто-мото на гараж.
Получим сити - супер град,
Железный гром и синий чад.

Потом заглянем за ворота,
Воспримем улицу всерьез,
Поймем, что главная работа
Ее - чудовищное что-то,
Кошмар на диких оборотах
Ста тысяч бешеных колес.
Они везде, они всегда,
Их цель - движенье в никуда.

Все, что от скачки уцелело
И до поры не сбилось с ног,
Хотело жить, дышать хотело,
Загонят в угол децибелы,
Возьмет за горло свежий смог.

Теперь у Господа спросите:
За что же нам такое сити?


1 Павел Борисович Рейцин, журналист отдела культуры, много лет проработавший со Щербаковым. Александр Шнейдер - фельетонист, известный под псевдонимом Карп Полубаков. Обоих нет в живых.

2Так называлась моя статья об артисте украинского театра Божеке, о которой я напрочь забыла .

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 25(284) 4 декабря 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]