Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(283) 20 ноября 2001 г.

Виталий ОРЛОВ (Нью-Йорк)

КАСРИЛОВКА, ШТАТ НЬЮ-ЙОРК

Бел Кауфман с участниками спектакля «Шолом-Алейхем Шоу»

Елена Строганова, мастер художественного слова, с успехом читала в разных нью-йоркских аудиториях фрагменты из произведений русских писателей: Булгакова, Тургенева, Куприна, выступала с исполнением поэтических программ. Но мечтой актрисы было нечто большее.

И вот, в 1998 году, Елена встретилась в Нью-Йорке с режиссером Феликсом Яблоновским, с чего и начались их многотрудные попытки создать свой литературный театр. Театральное направление поэтических программ начало выкристаллизовываться и раньше - единомышленники Елены, высокопрофессиональные музыканты скрипачка Белла Либерман и пианистка Виктория Спивак с самого начала были не просто аккомпаниаторами, а полноправными соучастниками литературных композиций. Но только Феликсу Яблоновскому удалось превратить литературные композиции в своеобразные литературно - музыкальные спектакли: «Одесские рассказы», «Избранное. Куприн. Легенды», бурлеск «Вальпургиева ночь на Брайтоне», «Анна и Амедео»... Так родилась «Артистическая гостиная».

Один из самых популярных спектаклей театра - «Шолом-Алейхем шоу. От Касриловки до Америки». Начинается он необычно.

Когда зрители еще только не спеша заполняют зрительный зал, за несколько минут до «третьего звонка» на сцену выходят Белла Либерман и Виктория Спивак и, словно тапёры, наигрывают популярные еврейские мелодии, иногда даже по заявке кого-то из публики. Но вот подходит время начинать, музыканты прекращают игру и собираются в углу сцены, будто бы поболтать во время возникшей паузы. Позднее к ним присоединяется Елена Строганова, и, наконец, на сцене появляется сам режиссер Феликс Яблоновский, подготавливающий публику к предстоящему действу, поскольку даже знакомых с литературными композициями театра зрителей может озадачить словосочетание «Шолом-Алейхем» и «шоу». Временами женщины так увлекаются разговором, что даже мешают режиссеру говорить, и ему приходится укоризненно на них посматривать. Все мы понимаем, что это, конечно, игра, но она дает возможность зрителям с помощью самых лаконичных выразительных средств погрузиться в атмосферу спектакля, в атмосферу той самой шолом-алейхемовской Касриловки, без всяких декораций и прочих театральных аксессуаров, если не считать стойку с развешанными на ней шарфами, которые потом, по ходу шоу, Е.Строганова использует в качестве характерной детали сценических костюмов героев...

Тем не менее, увертюра к спектаклю, который театр играл в концертном зале манхэттенской библиотеки «Доннелл» (и зале, заметим в скобках, замечательном), развивалась по несколько иному сценарию…

Отыграв вступление, Белла и Вика, как и положено, собрались у кулисы, но Елена Строганова в нужный момент не появилась. Пауза затягивалась, и музыканты, посовещавшись, снова принялись играть. Переполненный зал насторожился. Однако на самом деле опаздывала не Елена - она уже давно сидела за кулисами, ожидая своего выхода. Несколько задерживалась приглашенная на спектакль, чтобы сказать несколько вступительных слов, американская писательница Бел Кауфман, которую многие знают как внучку великого Шолом-Алейхема!

Но вот она появилась - в светлом костюме песочного цвета, в туфельках на высоком, очень высоком каблуке, изящная, легкая, подвижная, благоухающая (я предоставляю возможность любителям арифметики подсчитать, сколько же ей лет)…

«Мой дед, - сказала Бел, выйдя на сцену перед началом «Шолом-Алейхем шоу» - любил говорить, что я помогаю ему писать, если держу его за руку. Беру на себя смелость сказать, что он писал так хорошо потому, что я держалась за его руку очень крепко. Я принесла показать вам фотографию Шолом-Алейхема, где я сижу у него на коленях. Мне тогда было полтора года. За это время я немного постарела, правда? А он? Посмотрите, какой он моложавый! Он очень гордился своей моложавостью. А ведь это было за три с половиной года до его смерти. Он был немного франтом, одевался по последней моде, носил самые модные шелковые галстуки. Длинные светлые волосы, маленькая бородка, пенсне на черной ленточке - он был очень красив, изящен, по-европейски тонок. Дед переписывался с Чеховым, Толстым, Горьким. В одном из рассказов Шолом-Алейхема дочь Тевье говорит отцу про своего молодого человека: «Он очень интеллигентный, просто второй Горький!» Русский язык он знал очень хорошо, и я горжусь тем, что тоже его знаю, хотя, признаться, говорить и писать мне все же легче на английском. Шолом-Алейхем говорил, что нельзя падать духом перед несчастьем, что главное оружие против несчастья - смех, смех сквозь слезы, сквозь еврейские слезы. Однажды он рассказывал о человеке, который был близорук на один глаз и слепой - на другой. Человек этот был слишком бедным, чтобы купить очки, и потому носил только оправу. Когда спрашивали, зачем это ему, он отвечал: «Но это все же лучше, чем ничего». Дед очень любил, когда люди смеялись. «Смейтесь всегда, -говорил он, - даже если вы не понимаете шутку. Может быть, вы поймете ее позже». Он любил всякие розыгрыши. Моя бабушка Ольга, его жена, была дантистом. Если у нее было мало пациентов, дед подговаривал знакомых приходить в приемную и стонать, чтобы как-то успокоить ее. Он любил перепутать галоши своих гостей.

Шолом-Алейхем был суеверным, никогда не писал дату «13-е», вместо нее обычно писал 12А. По иронии судьбы он умер 13 мая 1916 г. В своем завещании он просил, чтобы его вспоминали только со смехом, чтобы в каждую годовщину смерти собирались члены его семьи, друзья, гости и читали вслух его смешные рассказы. И это теперь стало традицией. С каждым годом народу в этот день стало приходить все больше и больше, так что эти встречи пришлось перенести в парк…

Когда Шолом-Алейхем сам читал свои рассказы со сцены, его встречали овацией. Он говорил, что если бы не стал писателем, то был бы актером. Я думаю, что он сейчас хотел бы стоять здесь, на моем месте, потому что он любил людей и обожал театр. Однажды он написал моей маме: «Я так хотел, чтобы что-нибудь из моих вещей сыграли в Нью-Йорке. Мои глаза этого не увидят. Но, может быть, ваши увидят?»…

Касриловки нет ни на одной географической карте мира. Но, подобно фолкнеровской Йокнапатофе, эта вымышленная деревня впитала в себя характерные черты всех этих украинских Злодеевок и Козодоевок, и имя это прочно вошло в сознание самого писателя.

Из Касриловки в Америку приехал «Мальчик Мотл», герой повести Шолом-Алейхема, кстати, впервые опубликованной в 1907 году в Нью-Йорке. Его всем знакомый Тевье-молочник стал героем одного из самых популярных мюзиклов на Бродвее «Скрипач на крыше». Его героям - актерам из «Блуждающих звезд», подплывающим на «Атлантике» к Элис-Айленду, объясняют: «Америка, видите ли, это вам не Европа, а Нью-Йорк вам не Лондон. В Америке - либо туда, либо сюда: коли ты артист, будь артистом, а ежели ты кантор, будь кантором»…

*

Первой на сцене появляется вдова Гитл, «торгующая чаем Высоцкого», которая «после трехлетних хлопот в III Государственной думе…спасла своего единственного сына от военной службы, отдала целое воинское подразделение под суд и за это…получила прозвище «Пуришкевич». В борьбе с этим монстром - российской государственной бюрократической машиной, - да еще и монстром - антисемитом, Гитл победила, а ее похождения «по инстанциям», рассказанные с употреблением специфической еврейско-русской лексики, вызывают смех. Так почему же ни от этой победы Гитл, ни от смеха над ее злоключениями нет никакой радости душе? Да потому, что мы все понимаем: окажись сами на месте Гитл (и сколько раз в жизни каждого из нас было нечто похожее), вовсе необязательно победили бы, скорее наоборот…

Так, с первого эпизода спектакля исполнителям удалось воссоздать на сцене то ощущение трагикомедии, атмосферу того самого шолом-алейхемовского «смеха сквозь слезы», которые и составляют основу произведений гениального еврейского писателя. Это ощущение не покидает зрителей уже до самого конца полуторачасового спектакля, в течение которого они встречаются с самыми разными людьми, с самым разным их отношением к тому, чего они вслух не называют, а иногда и не умеют назвать: ты либо Человек, либо человек - tertium non datur (третьего не дано). В их числе и Мотл с его другом теленком Мени, и еврейские актеры, монологи которых дают возможность Феликсу Яблоновскому, помимо прочего, высказать свои мысли о театре (эпизод «Сезон»), и Тевье-молочник и жена его Голда. Монолог Голды, начинающийся с обычных вроде бы переживаний матери о дочке, которая рожает ребенка, постепенно окрашивается в торжественно-трагические тона, превращающие «повседневные» слова умирающей Голды в глубокое и проницательное размышление о жизни, в светлый символ: Голда умирает, но рождается новая жизнь, будем надеяться, новый Человек, и появление его на свет подчеркивается возникающим в музыке сначала тихим, а потом все усиливающимся ритмом нового бьющегося сердца.

Финальный номер этого спектакля-шоу - монолог Голды - становится и его апофеозом.

Несмотря на то, что спектакль состоит из отдельных новелл (как будто вы листаете книгу писателя) и насыщен разнообразными событиями, он все же производит впечатление единого целого, быть может, от идущей от Шолом-Алейхема теплой волны сострадания ко всем его скромным, но великим своей добротой героям.

После спектакля публика, полностью заполнившая зал, еще долго не расходилась. Кто-то утирал слезы, но никто не смеялся - это после такого-то смешного спектакля! Многие оставались сидеть на своих местах, задумавшись. О чем? Быть может, о том же, о чем думали те евреи, которые вместе с актерами из «Блуждающих звезд» прибыли на пароходе «Атлантик» в Нью-Йорк: «большинство еврейских пассажиров парохода составляли «эмигранты», - люди, надеявшиеся обрести в Америке вторую родину вместо той, которая так жестоко с ними обращалась и так безжалостно их выбросила. Они сбились в кучу, как овцы. У каждого сердце готово было выскочить из груди…Боже правый, милосердный! Что ждет их в этой благословенной стране?»

Зрители подходили к исполнителям, к режиссеру и взволнованно благодарили. Наивысшая благодарность - цветы от Бел Кауфман.

После спектакля я спросил ее по поводу впечатлений о сегодняшнем спектакле: понравилась ли ей композиция по произведениям Шолом-Алейхема, игра артистов...

- Вы знаете, любой спектакль по Шолом-Алейхему мне нравится, а от того, что в этом - юмор и слезы вместе, мне нравится особенно. Ведь в жизни он так страдал, так мучился, так много болел, но при этом хотел, чтобы другие смеялись. Еще когда маленький Шолом Рабинович учился в хедере, он подражал своим учителям. Его наказывали, говорили: «Боже мой, что станет с этим мальчиком?» Но сейчас-то мы знаем, что с ним стало…

- Как вы думаете, а вашему деду понравилось бы?

- Конечно! Елена Строганова - замечательная актриса, она так прекрасно сыграла и вдову Гитл и других персонажей. За полтора часа мы увидели то, что лучше всего характеризует Шолом-Алейхема. Он очень любил театр. Когда он был в Нью-Йорке в 1914 году, здесь были два еврейских театра: Томашевского и Адлера. И одновременно в обоих театрах состоялись премьеры двух его пьес, так что ему приходилось бегать из одного театра в другой. Но критика была плохая. Причины этого были разные: и политические, и то, что театры враждовали между собой, поэтому в Европу он уехал в плохом настроении. Но всю жизнь хотел, чтобы его пьесы играли в Америке. Поэтому я уверена, что «Шолом-Алейхем шоу» Шолом-Алейхему понравилось бы».

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(283) 20 ноября 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]