Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(283) 20 ноября 2001 г.

Александр ЛЕЙЗЕРОВИЧ (Калифорния)

ПЕРЕЧИТЫВАЯ ТЮТЧЕВА

Фёдор Иванович Тютчев

Через два года Россия будет торжественно отмечать двухсотлетие со дня рождения Фёдора Ивановича Тютчева - 23 ноября 1803 года. Как бы при этом место юбиляра не заняла его ╚тень╩ - миф, создаваемый вокруг поэта, в частности, приверженцами русско-националистических воззрений. Характерным примером может служить книга покойного критика и литературоведа Вадима Кожинова - ╚Тютчев╩, изд. ╚Соратник╩ (╚Ах, слово ╚соратник╩ - не римская деталь!╩ - пел Окуджава)., Серия избранных биографий, расширенная версия его же книги в серии ╚ЖЗЛ╩.

Исходной предпосылкой для Кожинова является принимаемый неоспоримым ╚факт╩, что Тютчев ╚явился великим, даже величайшим поэтом-мыслителем России╩. Далее, рассматривая Тютчева как некое ╚духовно-историческое явление╩, он повторяет слова славянофила Михаила Погодина, который видел Тютчева ╚первым представителем народного сознания о Русской миссии в Европе, в Истории╩. Кожинов пишет: ╚Тютчев - не только гениальный поэт, но и истинно великий мыслитель, один из творцов русской историософии (то есть философии истории), притом, что его творчество в сферах поэзии и мысли тесно взаимосвязано. Наконец, пришло осознание и его неоценимой роли в политической - точнее, внешнеполитической - истории России┘ Возможно, поэта и поразило бы его нынешнее всеобщее признание. И всё же не забудем, что он сказал: ╚Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся┘╩ В этих строках можно ведь услышать и предугадывание грядущего всенародного отзыва╩. Можно себе представить, что же будет понаписано к юбилею!

Дабы не быть захлёстнутым этим потоком, обратимся к облику и стихам Тютчева, опережая юбилейный ажиотаж. Я собирался было дать своим заметкам ╚анти-кожиновский╩ подзаголовок, но дело ведь не в Кожинове, хотя сама его методология вызывает неодолимое раздражение. Сам же Тютчев, во всей противоречивости его облика, куда более интересен, чем его упрощенная, уплощенная ╚тень╩.

Принимаю упрёк в некоторой ╚зацикленности╩ на Кожинове. Действительно ведь - существуют хроники жизни и творчества Тютчева, составленные И.С.Аксаковым к годовщине смерти поэта в 1874 году, Г.И.Чулковым в 1933 году и правнуком поэта К.В.Пигарёвым в 1962; существуют хрестоматийные статьи о поэзии Тютчева, написанные Некрасовым, Тургеневым, Фетом, Владимиром Соловьёвым, Брюсовым, Волынским, Гуковским и другими, глубокие исследования поэтики Тютчева, выполненные Тыняновым, Лотманом, и так далее, и так далее. Но мне хотелось подойти к личности и поэзии Тютчева просто в качестве внимательного, хотя, может, и несколько придирчивого читателя. Кроме того, вышеназванные работы читают в основном профессиональные литературоведы, книги же Кожинова вышли недавно, получили широкое распространение и рассчитаны именно на массового читателя.

К чему, по сути дела, сводится отправная идея книги Кожинова? Она во многом направлена против Тынянова и его взгляда на историю русской литературы и общественной мысли. При этом само имя Тынянова впрямую называется только применительно к его ранней статье ╚Пушкин и Тютчев╩, но вводятся некие безличные предложения типа: ╚иногда ошибочно полагают┘╩ или - ╚нередко эту перемену (в молодых людях 1830-х годов по сравнению с их сверстниками предшествующего десятилетия) целиком объясняют тяжким ударом, нанесенным новому поколению трагедией 14 декабря╩. По Кожинову, существует отдельное поколение 30-х годов, противопоставленное, с одной стороны, поколению Пушкина и декабристов и, с другой стороны, поколению 1840-х годов - Герцена, Огарёва, Белинского, Бакунина и пр. При этом, правда, игнорируется тот факт, что Пушкин старше Тютчева всего на четыре года, а разница в возрасте, например, декабриста Александра Ивановича и писателя Владимира Фёдоровича Одоевских, принадлежащих, по мысли Кожинова, к разным поколениям, - и всего-то один год. Тем не менее, этот приём позволяет Кожинову говорить о Тютчеве как о поэте ╚послепушкинской стадии развития╩, который ╚мог и должен был итти дальше╩ и ╚вместо того, чтобы сосредоточиться на сотворении поэтического ╚слога╩ (что так волновало Пушкина), уже весь обратиться к духу поэзии╩.

Фактически делается попытка противовопоставления Тютчева как носителя идей ╚русской миссии╩ Пушкину со всей его ╚амбивалентностью╩. Затея, на мой взгляд, достаточно бессмысленная, но даёт нам повод, перечитывая Тютчева ╚на фоне Пушкина╩, ещё раз задуматься о жизненных ценностях, их отражении и выражении в поэзии.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона констатирует: ╚литературное наследие Тютчева невелико, включая около пятидесяти переводных и двухсот пятидесяти оригинальных стихотворений, среди которых довольно много неудачных. Среди остальных зато есть ряд перлов философской лирики, бессмертных и недосягаемых по глубине мысли, силе и сжатости выражения, размаху вдохновения╩. Я бы добавил, что многие строки Тютчева вошли неотъемлемо не только в русскую литературу, культуру, но и в сам русский язык. Часто эти строки начинают жить своей собственной жизнью, порой как расхожие штампы, теряя связь с изначальной авторской мыслью. Так, например, произошло с одной из наиболее популярных строк: ╚Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся┘╩ В оригинале - четверостишие, экспромт:

Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовётся, -
И нам сочувствие даётся,
Как нам даётся благодать┘

В статье ╚Литература и писатель╩ Б.М.Эйхенбаум останавливается на том, как остро эпоха 1850-х и 1860-х годов ╚выдвинула перед писателем типа Толстого, Тургенева, Фета, Салтыкова, Некрасова вопросы литературно-бытового порядка - и прежде всего вопрос о литературной профессии, о писательской независимости╩, и как они всячески открещивались от самоидентификации в качестве писателей√╚профессионалов╩. В этом списке нет Тютчева - он не только не ощущал себя профессиональным литератором, но и, по сути дела, не был им. Тютчев довольно пренебрежительно относился к своим произведениям, долгие периоды времени стихов вообще не писал, не интересовался публикацией написанных (или, точнее сказать, записанных) стихов и только в самые последние годы жизни сам заботился о передаче некоторых из них в печать, рассматривая как средство воздействия на общественное мнение в политических целях.

Кожинов комментирует: ╚Он не находил удовлетворения в своих стихах, в сущности, потому что ставил перед собой грандиозные, безграничные цели. Иначе говоря, его очень сдержанные или даже пренебрежительные самооценки относились не к его творчеству (и, тем более, к творческим возможностям), но к отдельным плодам этого творчества┘ Тютчев жалуется - ╚Чтобы ясно выразить мои мысли, понадобилось бы исписать целые тома╩┘ Дело ещё и в том, что само выражение как таковое, полагал Тютчев, искажает и замутняет его мысль. Об этом, в частности, говорится в знаменитом стихотворении ╚Silentium!╩. В 1836 году Тютчев писал о том же в прозе: ╚Ах, писание - страшное зло. Оно как будто второе грехопадение злосчастного разума┘╩╩

Но ведь поэт тем и отличается от остальных смертных, что каким-то, ему одному ведомым, образом, своими, громко выражаясь, крестными муками творчества он искупает это ╚второе грехопадение╩ и выражает то, что заказано выразить остальным. В своей речи ╚О назначении поэта╩ к 84-й годовщине смерти Пушкина Блок говорил: ╚Поэт - сын гармонии; и ему дана какая-то роль в мировой культуре. Три дела возложено на него: во-первых, освободить звуки из их родной безначальной стихии, в которой они пребывают; во-вторых, - привести эти звуки в гармонию, дать им форму; в-третьих, - ввести эту гармонию во внешний мир╩. Похоже, для Тютчева имело значение только первое.

Практически нет свидетельств его ╚технической работы╩ над стихом, кроме тех случаев, когда он обращался вновь к своим стихам спустя много лет после их написания. Поэтическое наследие Тютчева значительной частью состоит из стихов, написанных ╚на случай╩, стихотворных экспромтов - свидетельств не столько поэтической, сколько светской активности. Тургенев писал о Тютчеве: ╚┘от его стихов не веет сочинением; они все кажутся написанными на известный случай,┘ они не придуманы, а выросли сами, как плод на дереве╩.

Перечтём знаменитое ╚Silentium!╩ (Молчание), и мы обнаружим, что некоторые его строки мы невольно в памяти своей отредактировали.

SILENTIUM!

Молчи, скрывайся и таи
И чувства, и мечты свои -
Пускай в душевной глубине
Встают и заходЯт оне
Безмолвно, как звездЫ в ночи, -
Любуйся ими - и молчи.
       Как сердцу высказать себя?
       Другому как понять тебя?
       Поймёт ли он, чем ты живёшь?
       Мысль изречённая есть ложь.
       Взрывая, возмутишь, ключи, -
       Питайся ими - и молчи.
Лишь жить в самом себе умей -
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонЯт лучи, -
Внимай их пенью - и молчи!..

Слово ╚питаться╩ (ключами), обращённое не к реке или ручью, но к человеку, вызывает некую чисто физическую неловкость и, только не слыша живой русской речи, можно принять ударения ╚Встают и заходЯт оне безмолвно, как звездЫ в ночи╩ или - ╚дневные разгонЯт лучи╩.

Тютчев был современником Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Алексея Толстого, Фета. И всё-таки как поэт он воспринимается нами как бы в некоем безвременном пространстве. Одна из причин - странная архаичность его поэтики и языка.

У Пушкина есть великолепное замечание о Жуковском: ╚В бореньях с трудностью силач необычайный╩. Что касается Тютчева, то похоже, что он ни в какие боренья с трудностями не вступал, игнорируя (или не видя?) их. А вот другое высказывание Пушкина: ╚Он не имел понятия ни о слоге, ни о гармонии и ни даже о правилах стихосложения. Вот почему он и должен бесить всякое разборчивое ухо┘ Читая его, кажется, читаешь дурной вольный перевод с какого-то чудесного подлинника╩. Это сказано о Державине, но в полную меру относится к Тютчеву, словно специально писано о нём.

Материалом поэзии Державина был русский язык конца XVIII века, ещё не преобразованный трудами Карамзина, Жуковского и Пушкина. Тютчев же входит в поэзию, когда эта гигантская работа уже была проделана, и русские поэты получили в своё распоряжение уникальный инструмент, позволяющий передать всю глубину и тончайшие нюансы мыслей и чувств. Но Тютчев продолжает писать на косном языке современников Державина. Поэтому невозможно согласиться с Кожиновым, когда он называет Тютчева поэтом послепушкинской стадии развития. Тютчев именно не воспринял опыта Пушкина, и скорее имеет смысл говорить о трагедии замечательного, великого в своей потенции поэта, не смогшего выразить себя и богатство своей мысли в силу оторванности от живого языка.

Тютчев прожил за границей России с июня 1822 года по сентябрь 1844-го, то есть с девятнадцати лет до сорока одного года, именно в период своего формирования как поэта. Почти все дошедшие до нас письма Тютчева писаны по-французски, статьи Тютчева, излагающие его политические взгляды, также написаны по-французски или по-немецки. Кожинов торжествующе приводит рассказ Льва Толстого о первой встрече с поэтом: ╚Меня поразило, как он, всю жизнь вращавшийся в придворных сферах, говоривший и писавший по-французски свободнее, чем по-русски, выражая мне своё одобрение по поводу моих севастопольских рассказов, особенно оценил какое-то выражение солдат, и эта чуткость к родному языку меня в нём удивила чрезвычайно╩. Поэт Апполон Майков писал: ╚Поди ведь, кажется, европеец был. Всю юность скитался по заграницам в секретарях посольства. А как чуял русский дух и владел до тонкости русским языком!╩.. Ну, уж нам-то, вынужденным общаться с ╚аборигенами╩ на чуждом нам - их языке и слышащим порой комплименты по поводу нашего владения им, ясно, чего они стоят. О человеке, естественно излагающем свои мысли на родном языке, никому не придёт в голову писать в подобном тоне.

Откроем книгу стихотворений Тютчева на любой странице:

Увы, что нашего незнанья
И беспомущней, и грустней?
Кто смеет молвить: до свидания
Чрез бездну двух или трёх дней?

Чувство это находит отклик в душе, как будто выношенное самим тобой и лишь высказанное чужими устами. Но как же не почувствовать неестественности этого ╚беспомущней╩, вновь, кстати, появляющегося у Тютчева ещё и много лет спустя - ╚Человек стоит уныло - беспомущное дитя╩. Неправильные, произвольные ударения попадаются у Тютчева сплошь и рядом.

Или, скажем, стихотворение ╚Последняя любовь╩, хрестоматийно включаемое в антологии русской лирики, одно из тех стихотворений Тютчева, которые побудили Фета назвать его ╚одним из величайших лириков, существовавших на Земле╩.

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ

О как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней┘
Сияй, сияй, прощальный свет
Любви последней, зари вечерней!
       Полнеба обхватила тень,
       Лишь там на западе бродит сиянье, -
       Помедли, помедли, вечерний день,
       Продлись, продлись, очарованье.
Пускай скудеет в жилах кровь,
Но в сердце не скудеет нежность┘
О ты, последняя любовь!
Ты и блаженство, и безнадежность.

Примем как поэтический троп неожиданный перебой ритма - ╚лишь там на западе бродит сиянье╩, примем как вырвавшееся из сердца ╚вечерний день╩ (в смысле - склоняющийся к вечеру). Но ╚полнеба оБхватила тень?╩ По Пушкину, ╚всякое разборчивое ухо╩ ощутит это ╚оБхватила╩ как фальшивую ноту. Ошибка типична для Тютчева - он часто использует приставку ╚об╩ вместо ╚о╩ - обхватила вместо охватила, обвеян вместо овеян и т.д.

Всё это составляет парадокс, оксюморон тютчевского гения: великий поэт, не ощущавший себя поэтом, русский поэт без чувства родного языка. Но на этом тютчевские противоречия не кончаются.

Одна из самых популярных тютчевских строк - ╚Счастлъв, кто посетил сей мир в его минуты роковые┘╩ из стихотворения ╚Цицерон╩. Рукой редактора в одном из ранних изданий ╚счастлъв╩ было заменено на ╚блажен╩. И хотя обычно печатается изначальный вариант, память читателей отталкивается от него. О том, насколько эта тютчевская строка вошла в русскую языковую ментальность, свидетельствуют, хотя бы, такие смешные оговорки: на интернетовском сайте ╚Темы вступительных сочинений Санкт-Петербургского университета╩ она дана с примечанием - ╚цитата из Пастернака╩, на другом сайте журналист пишет: ╚Недавно я заметил, что вновь стал спокойно воспринимать эту знаменитую пушкинскую фразу╩.

По странному совпадению, в том же 1830-м году, когда был написан ╚Цицерон╩, Пушкин пишет ╚Пир во время чумы╩, в котором звучит ╚Гимн в честь чумы╩ с его заключительными строчками:

Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья -
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.

Параллель, вроде бы, напрашивается сама собой. Но не надо забывать, что у Пушкина ╚Гимн чуме╩ произносит полубезумный Вальсингам, и атрибуция его мыслей Пушкину, по крайней мере, не совсем корректна, да и восторг относится только к личному опыту. Кстати, Пушкин использует нормальную для нашего слуха форму - ╚счастлив╩.

Сослуживец и на какое-то время - как раз в 1830-е годы - ближайший друг Тютчева князь Иван Гагарин писал о нём: ╚Богатство, почести и самая слава имели мало привлекательности для него. Самым большим, самым глубоким наслаждением для него было присутствовать на зрелище, которое развёртывается в мире, с неослабевающим любопытством следить за всеми его изменениями┘ В людях его привлекал тоже спектакль, который представляли собой души╩.

Характерно стихотворение Тютчева, посвящённое восстанию декабристов (╚Вас развратило самовластье, И меч его вас поразил┘╩). Мы знаем, что отношение к их идеям, планам и действиям было отнюдь не однозначно в русском обществе, но аналогом их оценки Тютчевым может быть только самая рептильная, официозная позиция барона Корфа. Стихотворение Тютчева написано в 1826 году. Тогда же Пушкин пишет Вяземскому: ╚Бунт и революция мне никогда не нравились╩, но уже в следующем письме тому же адресату мы находим: ╚┘повешенные повешены, но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна╩. Ничего подобного, никакого следа сострадания, сочувствия в стихах Тютчева мы не найдём.

Особого внимания заслуживает выраженное в стихах представление Тютчева о России и её ╚миссии╩ в мировой истории. Двумя крайними составляющими оказываются апология, с одной стороны, её пространственной широты, идей пан-славизма в его антагонизме с Западом и, с другой стороны, по выражению Кожинова, ╚эстетически положительных качеств русского бытия╩. Первая составляющая наиболее одиозно выражена в стихотворении ╚Русская география╩:

Москва и град Петров, и Константинов град
- Вот царства русского заветные столицы┘
Но где предел ему? и где его границы -
На север, на восток, на юг и на закат?
Грядущим временам судьбы их обличат┘
Семь внутренних морей и семь великих рек┘
От Нила до Невы, от Эльбы до Китая,
От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная┘ -
Вот царство русское┘ и не пройдёт вовек,
Как то провидел Дух, и Даниил предрек.
                                             1848 или 1849

Если приведенное стихотворение чаще замалчивается и вспоминается только определёнными кругами и в определённых политических ситуациях - например, в начале Первой мировой войны, то стихотворение ╚Эти бедные селенья, Эта скудная природа┘╩, иллюстрирующее вторую составляющую тютчевского видения России, гораздо более популярно. Хорошо известен и ответ на это стихотворение А.К.Толстого, который на дух не принимал умиления перед некоей ╚особенностью╩ России, оправдания этим её бедности и скудости, да и не слишком восторгался пресловутыми ╚качествами русского бытия╩. Его отповедь в значительной степени ослабила общественное воздействие тютчевского стихотворения, сыграв роль как бы поэтического противоядия.

К сожалению, своевременно не нашлось такого ╚противоядия╚ для другого стихотворения Тютчева:

Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать -
В Россию можно только верить.

Обратимся ещё к одной легенде - о личной жизни Тютчева, которая, как пишет Кожинов, ╚может вызвать недоумение и даже прямое осуждение. Но, - продолжает он, - не будем делать поспешных выводов. Прежде нужно вглядеться во всю долгую, сложную и противоречивую, но по-своему единую историю тютчевской любви╩. Что правда, то правда - она, действительно, и сложная, и противоречивая, и очень ╚по-своему единая╩. По Кожинову, - ╚полюбив, Тютчев уже не умел, не мог разлюбить┘ Трудно найти человека, которого любовь захватывала и потрясала в такой же степени, как Тютчева: он отдавался ей всей полнотой своего существования╩. Ох, непохоже! Тютчев писал дочери: ╚┘тебе я, может быть, передал по наследству это ужасное свойство, не имеющее названия, нарушающее всякое равновесие в жизни - эту жажду любви┘╩ Он, действительно, жаждал любви, но - к себе. Насколько же самого его ╚захватывало и потрясало╩ любовное чувство, судить сложно. Вообще, Тютчев в его отношениях с женщинами, наверно, был бы благодарным объектом для психоанализа. Он писал своей второй жене: ╚Мне решительно необходимо твоё присутствие для того, чтобы я мог переносить самого себя. Когда я перестаю быть существом столь любимым, я превращаюсь в существо весьма жалкое╩.

По именам мы знаем пятерых женщин, вошедших ╚с перекрышами по времени╩, как говорят в технике, в жизнь и поэзию Тютчева. Самой большой его привязанностью была Елена Александровна Денисьева. Вот стихотворение Тютчева, относящееся к самому началу их отношений:

О, не тревожь меня укорой справедливой!
Поверь, из нас двоих завидней часть твоя:
Ты любишь искренно и пламенно, а я -
Я на тебя гляжу с досадою ревнивой.
И, жалкий чародей, перед волшебным миром,
Мной созданным самим, без веры я стою -
И самого себя, краснея, узнаю
Живой души твоей безжизненным кумиром.

И далее, в первой половине 1851 года:

О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!

Отнюдь не впадая в буквализм, в сведение содержания поэтического произведения к непосредственно сказанному, я всё-таки больше верю взгляду Тютчева внутрь себя, чем взгляду извне литературоведа, озабоченного доказательствами изначально принятых позиций.

Мы привыкли представлять себе Тютчева по фотографиям 1860-х годов - строгий старик с лёгким венчиком седых волос над челом. Но это уже больше салонный политик, чем поэт. Совсем другим он предстаёт на рисунке Рехберга 1838 года.

Большинство самых известных в будущем стихотворений Тютчева были написаны в 1820√30 - е годы, в период проживания его в Мюнхене. Именно к этому периоду относятся и его лучшие стихотворения из жанра пейзажной лирики. Мы по привычке соотносим их с русской природой. Конечно, воспоминания детства, замечательные виды живописной Брянщины, Орловщины, вдохновлявшие Алексея Толстого, Тургенева, Полонского, Фета, Никитина, Бунина, уроженцев этих краёв, не могли не запечатлеться в памяти Тютчева, не найти отражения в его стихах. Но при всём при том эти стихи, можно сказать, вненациональны. Вот, к примеру:

Песок сыпучий по колени┘
Мы едем. Поздно. Меркнет день.
И сосен, по дороге, тени
Уже в одну слилися тень.
       Черней и чаще бор глубокий -
       Какие грустные места!
       Ночь хмурая, как зверь стоокий,
       Глядит из каждого куста.

Если не считать абстрактно-поэтического ╚бора╩, ничего специфически русского в этом пейзаже нет, как, в общем-то, нет ещё в те годы и подлинно русской пейзажной живописи. То же самое можно сказать и о таких шедеврах как ╚Весенние воды╩, ╚Весенняя гроза╩, ╚Осенний вечер╩, ╚Листья╩ и др.

Глобальность пейзажа становится уже совершенно наглядна, например, в ╚Летнем вечере╩. По интонации это стихотворение напоминает 7-й сонет Шекспира: ╚Lo, in the orient when the gracious light lifts up his burning head┘╩ -

Уж солнца раскалённый шар
С главы своей земля скатила,
И мирный вечера пожар
Волна морская поглотила.
Уж звёзды светлые взошли
И тяготеющий над нами
Небесный свод приподняли
Своими влажными главами.
Река воздушная полней
Течёт меж небом и землёю,
Грудь дышит легче и вольней,
Освобождённая от зною.
И сладкий трепет, как струя,
По жилам пробежал природы,
Как бы горячих ног ея
Коснулись ключевые воды.

Это очеловечивание природы, проникновение в её отдельную от человека физическую и, как бы, духовную жизнь очень характерно для лирики Тютчева, особенно той поры. Недаром именно тогда Тютчев пишет полемическое:

Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик -
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык.

Философская база Тютчева - своего рода пантеизм. Но есть мотив в его творчестве, быть может, наиболее могущественный и влияющий на всё его мироощущение. Это, как писал Владимир Соловьёв, - мотив хаотической, мистической первоосновы жизни. ╚И сам Гёте не захватывал┘ так глубоко, как наш поэт, тёмный корень мирового бытия, не чувствовал так сильно и не сознавал так ясно ту таинственную основу всякой жизни - природной и человеческой, - основу, на которой зиждется и смысл космического процесса, и судьба человеческой души, и вся история человечества. Здесь Тютчев, действительно, является вполне своеобразным и, если не единственным, то, наверно, самым сильным во всей поэтической литературе╩. Именно в этом Соловьёв видел ключ ко всей поэзии Тютчева, источник её содержательности, единственную в своём роде лирическую философию хаоса, стихийного безумия как ╚глубочайшей сущности мировой души и основы всего мироздания╩.

Если не считать войны 1812 года, то за срок жизни Тютчева его определению ╚роковых минут мира╩ в наибольшей степени, наверно, отвечал 1848 год - свержение во Франции Луи - Филиппа и установление Второй республики, революции, прокатившиеся по Западной Европе и вызвавшие усиление реакции в России Николая I, ощущавшего себя как бы единственным оплотом ╚естественного╩ закона и порядка в мире. По-видимому, эта позиция была близка и Тютчеву. В начале марта 1850 года он пишет сонет-панегирик царю:

* * *

Уж третий год беснуются языки,
Вот и весна - и с каждою весной,
Как в стае диких птиц перед грозой,
Тревожней шум, разноголосей крики.
       В раздумьи тяжком князи и владыки
       И держат вожжи трепетной рукой,
       Подавлен ум зловещею тоской -
       Мечты людей, как сны больного дики:
Но с нами Бог! Сорвавшися со дна,
Вдруг одурев, полна грозы и мрака,
Стремглав на нас рванулась глубина, -
Но твоего не помутила зрака!..
       Ветр свирепел. Но┘ ╚Да не будет тако!╩ -
       Ты рек, - и вспять отхлынула волна.

Самый конец 1840-х и начало 1850-х годов - время бурной политической и поэтической активности Тютчева. В 1849 году появляется его стихотворение ╚Русская география╩, и внешняя неколебимость российской империи на фоне европейской нестабильности пробуждает в нём сильнейшие геополитические амбиции. Ещё в преддверии 1854 года Тютчев набрасывает ╚Спиритическое предсказание╩:

Дни настают борьбы и торжества,
Достигнет Русь завещанных границ
И будет старая Москва
Новейшею из трёх её столиц.
                                  (Имеются в виду Киев и Константинополь).
 

Но события развивались совсем по другому сценарию - русско-турецкая борьба за господство на Ближнем Востоке переросла в полномасштабную войну, где России противостояли, кроме Турции, Англия, Франция и Сардинское королевство; в 1854 году их войска высадились в Крыму, блокировали Балтийское море и Петропавловск-Камчатский. Война закончилась унизительным для России Парижским миром. Если ранее Тютчев питал определённые иллюзии относительно николаевского режима, то после севастопольской катастрофы и смерти Николая (есть основания полагать, что царь покончил с собой), Тютчев находит самые жёсткие слова в его адрес - ╚Чтобы создать такое безвыходное положение, нужна была чудовищная тупость этого злополучного человека╩.

Делегацию России на парижских мирных переговорах возглавил А.М.Горчаков, назначенный затем министром иностранных дел России вместо отправленного в отставку Нессельроде. По просьбе Горчакова, Тютчев представляет ему любопытнейшую записку ╚О цензуре в России╩, где связывает внешнеполитическую катастрофу с внутренней политикой: ╚Нам было жестоко доказано, что нельзя налагать на умы безусловное и слишком продолжительное стеснение и гнёт без существенного вреда для общественного организма. Видно, всякое ослабление и заметное умаление умственной жизни в обществе неизбежно влечёт за собой усиление материальных наклонностей и гнусно-эгоистических инстинктов. Даже сама власть с течением времени не может уклониться от неудобств подобной системы. Вокруг той сферы, где она присутствует, образуется пустыня и громадная умственная пустота, и правительственная мысль, не встречая извне ни контроля, ни указания, ни малейшей точки опоры, кончает тем, что приходит в смущение и изнемогает под собственным бременем ещё прежде, чем было ей суждено пасть под ударами злополучных событий╩. Выпад насчёт ╚материальных наклонностей и гнусно-эгоистических инстинктов╩ характерен для Тютчева.

С осени 1865 года Тютчев с головой окунается в политику, стремится формировать общественное мнение по внешнеполитическим вопросам, воздействовать на Горчакова, на царя, пропагандирует свои идеи через влиятельные правые газеты. Поглощённость Тютчева этой деятельностью отражается в его стихотворчестве. Большинство стихов того времени - зарифмованные фельетоны. Он пишет дочери (октябрь 1871): ╚В современной политической ситуации лучше всего было бы пустить по рукам нечто вроде лозунга, и для этого очень может пригодиться рифма┘ Есть ещё очень много простодушных людей, которые суеверно относятся к рифме, для кого рифма звучит особенно поучительно и убедительно. Вот почему было бы уместно опубликовать в какой-нибудь газете┘ стихи, которые я вам недавно послал╩. Как ни пародоксально это звучит, именно Тютчева можно считать прямым предшественником Маяковского с его политическими агитками. Правда, надо признать, что в профессиональном плане агитационные стихи Маяковского сделаны куда крепче. Впрочем, уже полтораста лет назад князь Вяземский недоумевал: ╚Зачем перекладывать в стихи то, что очень кстати в политической газете?╩

За стихами на политическую злобу дня отошла на задний план Тютчевская лирика. Так, по чистому случаю не были выметены с мусором строчки, записанные на заседании Комитета цензуры иностранной литературы, коего он был председателем:

Как ни тяжёл последний час -
Та непонятная для нас
Истома смертного страданья, -
Но для души ещё страшней
Следить, как вымирают в ней
Все лучшие воспоминания.

На Новый 1873 год у Тютчева, как тогда говорили, ╚случился удар╩. Первые слова его были - ╚Это - начало конца╩, и сейчас же заговорил о политике. Полуразбитый параличом, он пролежал ещё больше полугода; несколько раз пытался диктовать или записывать нечто, похожее на стихи. Разные биографы приводят различные предсмертные слова Тютчева. Одни пишут, что, придя на время в сознание, он спросил - ╚Какие последние политические известия? ╚, другие - что прошептал ╚Сделайте так, чтобы я немного почувствовал жизнь вокруг себя┘╩, третьи - ╚Ах, какая мука, когда не можешь найти слова, чтобы передать мысль!╩

Будь я Кожиновым, я бы закончил четверостишием:
Прекрасный день его на Западе исчез,
Полнеба обхватив бессмертною зарёю,
А он из глубины полуночных небес -
Он сам глядит на нас пророческой звездою.
Как это Кожинов упустил такую многозначительную концовку!?

Но я кончу, пожалуй, другими тютчевскими строками. При всей своей ипохондрии, Тютчев был жизнелюб и, может быть, именно поэтому трагическая алогичность жизни так угнетала и ужасала его. Тем не менее, он сохранял мужество оставаться собой и следовать своим внутренним побуждениям. Правда - попутно предавая любивших его и собственную память о них. Подобно пушкинскому Вальсингаму он написал свой гимн. Даже не приемля его, трудно противостоять его мрачной завораживающей магии.

* * *

Из края в край, из града в град
Судьба, как вихрь, людёй метёт,
И рад ли ты, или не рад,
Что нужды ей?.. Вперёд, вперёд!
Знакомый звук нам ветр принёс:
Любви последнее прости┘
За нами много, много слёз,
Туман, безвестность впереди!..
╚О, оглянися, о, постой!
Куда бежать, зачем бежать?..
Любовь осталась за тобой,
Где ж в мире лучшего сыскать?
Блаженство стольких, стольких дней
Себе на память приведи┘
Всё милое в душе твоей
Ты покидаешь на пути!.╩.
Не время выкликать теней:
И так уж мрачен этот час.
Усопших образ тем страшней,
Чем в жизни был милей для нас.
Из края в край, из града в град
Могучий вихрь людей метёт,
И рад ли ты, или не рад,
Не спросит он┘ Вперёд, вперёд!┘

 

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 24(283) 20 ноября 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]