Главная страница [an error occurred while processing this directive]

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 22(281) 23 октября 2001 г.

Михаил МУЛЛЕР (Нью-Йорк)

АКАДЕМИК Ф.А.РОТШТЕЙН

В данной публикации приводятся воспоминания Ф.А.Ротштейна в пересказе Михаила Муллера. Несмотря на взгляды академика Ротштейна, по всей видимости марксиста-идеалиста, симпатию к Ленину и его ближайшим соратникам, воспоминания сквозят искренностью и полны любопытных фактов, даже скорее штрихов, делающих историю революции в России более объёмной, более ощутимой.

Зимой 1952 года в Москве состоялись очередные выборы, на этот раз выбирали народных судей. Нашему КБ выделили для обслуживания избирателей несколько больших домов на Покровке, между Лялиным переулком и Земляным валом. Меня назначили агитатором в дом ╧41 "Медсантруд", в котором проживали медицинские работники и несколько квартир занимали известные ученые. В один из зимних вечеров, после работы, имея на руках список закрепленных за мной квартир, я отправился знакомиться с избирателями. Все, кто жил в то время, помнят эту рутинную формальность. Обычно это делалось так: после нажатия кнопки звонка, нехотя открывалась дверь на цепочке. Через образовавшуюся щель кто-нибудь с недоумением выглядывал. Я начинал объяснять цель своего прихода, не дав мне закончить, произносилось: "очень приятно" и задавался вопрос: "У вас есть что-нибудь напечатанное про кандидата?", - я немедленно просовывал листовку. В ответ получал "спасибо", и дверь захлопывалась. В такой манере и темпе "обслужив" два нижних этажа, я поднялся на третий и оказался перед квартирой ╧43, на двери которой висела медная дощечка с надписью: "Академик Ф.А.Ротштейн". Мне было известно это имя, т.к. встречал его в энциклопедии, знал, что он известный деятель, но не больше. В нерешительности и волнении я какое-то время простоял у двери и нажал кнопку звонка. Открылась дверь, на пороге стояла женщина средних лет в шелковом халате, ее лицо с пышной прической излучало приветливую улыбку. Растерянный, я скороговоркой стал объяснять, кто я. Неожиданно услышал по-английски: "Come in" и тут же по-русски с акцентом: "Входите, пожалуйста". Я зашел, женщина зажгла свет, извинилась и удалилась. Через минуту в прихожую быстрыми семенящими шагами вошел небольшого роста бодрый старичок и направился ко мне со словами:

- Вы с избирательного участка? Милости просим, раздевайтесь, пожалуйста.

Я почувствовал себя неловко от такого неожиданного приема и стал объяснять, что зашел только на минуту, чтобы передать, для ознакомления, избирательную листовку.

- Ничего, ничего, раздевайтесь, - и стал расстегивать мне пальто. Пришлось подчиниться. Мы вошли в большую гостиную с паркетным полом. Он указал на два низких кресла, и мы уселись за маленький столик.

- Ну-с, теперь давайте знакомиться, как я понимаю, вы догадываетесь, что я и есть Федор Аронович Ротштейн, а как зовут Вас? Я назвал себя. - Так, Михаил Захарович, давайте посмотрим, кого нам предстоит избирать? - Я достал из папки листовку и протянул ему. Сначала он сосредоточенно рассматривал изображенный на ней портрет. Затем внимательно, шевеля губами, стал читать текст. Окончив, прикрыл глаза, о чем-то задумался и через некоторое время произнес:

- Значит, вы хотите, чтобы я проголосовал за избрание народным судьей т. Стоилова?

- Да, конечно, только к сожалению, его фамилия не Стоилов, а Стойлов. Вы, очевидно, прочли эту фамилию по ассоциации с именем болгарского общественного деятеля Стоилова?

- Ну что ж, Стойлов так Стойлов, я согласен.

Потом он встрепенулся, серьезно посмотрел на меня и спросил:

- А вы откуда знаете про Стоилова, кто вы по специальности? Я почувствовал переход в настроении Ф.А.До этого он как бы оставался вяло-задумчивым, на лице его появлялась ироничная улыбка при упоминании фамилии "Стойлов". Когда он узнал, что я инженер, и имя "Стоилов" случайно запало в мою память, т.к. интересуюсь историей, его внимание ко мне заметно возросло. Он тут же рассказал про академика Винтера, в свое время руководившего строительством Днепровской гидроэлектростанции. - Вот он тоже инженер и тоже интересуется историей и политикой, иногда заходит ко мне побеседовать. Почему бы и вам не зайти как-нибудь вечерком? У меня найдется рассказать вам кое-что интересного. Я сердечно поблагодарил и обещал воспользоваться его любезным приглашением. Меня взволновало и заинтересовало знакомство с таким необычным человеком. Из того, что удалось дополнительно вычитать о Ротштейне, я узнал, что он в 1890 году иммигрировал из России в Англию и прожил там 30 лет. Меня распирало нетерпение услышать поподробнее о его жизни, и в один из вечеров я осмелился ему позвонить. На мой робкий вопрос, когда можно его повидать, он осведомился, где я живу, и убедившись, что совсем близко, любезно пригласил:

- Приходите прямо сейчас.

Дверь мне открыл сам хозяин и проводил в свой кабинет. Впереди у окна стоял большой письменный стол и два мягких кресла перед ним. Правая стенка во всю длину и ширину была заставлена стеллажами с книгами. На левой висело множество фотографий и гравюр, и Ф.А. начал объяснять.

- Здесь вы видите двух мальчиков в бойскаутской форме - это мои сыновья Андрюша и Женя. Затем, указав на две большие фотографии, продолжал. - А это они уже взрослые. Эндрю Ротштейн - экономист и член ЦК Британской компартии и Юджин Ротштейн - профессор химик. Оба они остались жить в Англии, а мы с женой и дочкой - он указал на их портреты - приехали в Россию в 1920 году. Я вспомнил, что у меня есть русско-английский словарь, автор которого Наталья Ротштейн, и спросил Ф.А., не родственница ли она его?

- Совершенно верно. Это моя дочь, и вы ее видели, когда заходили в прошлый раз.

Потом мы сели за стол и, растерянный, я не знал, с чего начать разговор. Ф.А. пришел мне на помощь.

- Теперь, Михаил Захарович, расслабьтесь и чувствуйте себя, как дома. Помните, что это вы мне оказываете честь тем, что пришли со мною побеседовать. У меня ведь ограничены возможности пообщаться с молодежью. Приободренный, я спросил, как случилось, что он оказался в Англии? И вот что он мне рассказал. Ф.А. родился в зажиточной семье в Полтаве, где его отец владел большой аптекой. В последних классах гимназии он вступил в революционный кружок и стал в нем настолько активен, что попал под подозрение полиции. Жандармский полковник, который был в добрых отношениях с его отцом, предупредил, что поступить в университет Ф.А. не удастся из-за подозрения в "неблагонадежности". Оставалась только заграница. И Ротштейн решил уехать в Лондон, где у него были дальние родственники. По прибытии в Англию в 1890 году попутно с учебой он пять лет просидел в библиотеке Британского музея, подготавливая большой труд по истории Римской империи. В это время Ротштейн стал печататься в Петербурге в популярной серии Павленкова "Жизнь замечательных людей". В 1896 году там под псевдонимом "Орлов" появились биографии Цицерона, Сократа и Платона. Вскоре Ротштейн женился. Наряду с научной работой он занялся обширной журналистской деятельностью в англоязычной прессе. Это давало ему возможность безбедно существовать.

Лондон еще со времен Герцена был одним из центров русской политической эмиграции. К началу XX века ее число достигало 4-5 тысяч человек, и среди них Ф.А. был весьма популярной личностью. Как старожил он неизменно помогал многим обосноваться в английской столице. Его помощью воспользовались такие известные люди, как Литвинов, Майский, Керженцев и другие. Особенно ему, как он говорил, пришлось "повозиться" с таким деятелем, как Яков Петерс, который, бежав от преследования царского правительства, оказался без копейки денег, не зная ни слова по-английски. Несмотря на свою деятельность в Англии, Ротштейн вступил в РСДРП и в 1903 году примкнул к большевикам. Мне, конечно, очень хотелось узнать о его знакомстве с Лениным и о том, встречался ли он с ним в Лондоне. Когда я его об этом спросил, он сразу оживился, и его глаза под стеклами очков заблестели.

- О, об этом я могу многое рассказать. Во-первых, у меня с Ильичом была довольно обширная переписка. Он потянулся, достал что-то из нижнего ящика стола и показал перевязанную бечевкой пачку писем. - Кроме того, следует помнить, что Ленин жил в Лондоне в 1902-1903 годах, когда там издавалась "Искра". И тогда мы с ним встречались почти ежедневно в читальном зале Британского музея. Иногда он заходил к нам домой, и когда мы с ним беседовали, у него на коленях неизменно сидела моя маленькая дочка Наташа. Дома он работал редко, т.к. условия тому мало способствовали. Ленин жил в Лондоне не под собственным именем, а под именем мистера Рихтера. Снимал две небольшие комнаты на первом этаже в обычном английском коттедже. Комнаты были сданы без мебели за один фунт в неделю, и Ленину самому пришлось их обставлять. Однажды мне представился случай увидеть его квартиру. Все выглядело по-спартански: стол, несколько стульев, две железные кровати, маленький шкаф для посуды. Было тесно, негде было расположиться с книгами и вспомогательными материалами. Хозяйка, у которой снимались комнаты, была с сугубо мещанской психологией и носила странную фамилию - "Йо". Миссис Йо считала своим долгом вмешиваться в жизнь своих жильцов. На этой почве происходило немало курьезов. Ф.А. повеселел, ухмыльнулся и продолжал.

- Как-то в воскресенье миссис Йо, выглянув в окно, увидела потрясшую ее картину: мистер Рихтер (Ленин) шел по улице и нес под мышкой булку хлеба, не завернутую в бумагу. Назавтра Надежде Константиновне было заявлено, что в их районе не принято делать покупки в воскресенье и что купленные продукты следует нести обязательно завернутыми в бумагу.

- Приведу другой пример. Спустя короткое время хозяйка обнаружила, что в комнатах мистера и миссис Рихтер на окнах нет занавесок. Это "нарушение" шокировало ее, и она заявила, что в их районе окна принято занавешивать. Жильцы обещали исполнить просьбу хозяйки. В ближайшее воскресенье из комнат Рихтеров раздался стук молотка - это Ленин прибивал занавески. Хозяйка пришла в ужас, немедленно вызвала в коридор Надежду Константиновну и объяснила, что воскресенье - день отдыха, и стучать молотком в этот день не полагается. Пришлось прибивать занавески в другой день.

Возбужденный далекими воспоминаниями, Ф.А. порозовел, расстегнул ворот и снял жилетку.

- Теперь я хотел бы спросить кое-что о вас. Во-первых, какой вы инженер, где работаете и т.д.? Я вкратце рассказал свою биографию. Он обратил внимание на то, что я авиационный инженер и работаю конструктором. Но больше всего его заинтересовало мое участие в войне. Когда же выяснилось, что я участвовал в войне с первого дня, он воскликнул:

- Вы для меня находка! Разрешите я вас просто буду называть Миша.

Я не возражал.

- Так вот, Миша, одной из главных тем у нас в Институте Истории Академии Наук СССР является Отечественная война и, в первую очередь, начало войны. Этот период весьма скупо и односторонне освещается в научных работах, в воспоминаниях полководцев, а доступ к фактическим материалам ограничен. Поэтому определенную ценность представляют воспоминания непосредственных участников и очевидцев начала войны.

Ротштейн взглянул на часы.

- На сегодня хватит, оставьте мне, на всякий случай, номер вашего телефона и приходите теперь запросто, у нас еще впереди много интересных разговоров.

В другой раз Ф.А. встретил меня как старого знакомого, познакомил с женой и дочерью, и когда мы расположились в кабинете, таинственно начал:

- Теперь я вам хочу рассказать историю, которую вы наверняка не знаете и которая напрямую связана с V съездом партии. Как известно, V съезд РСДРП проходил в Лондоне в мае 1907 года. Когда более 300 делегатов прибыли в Лондон, они оказались в крайне затруднительном материальном положении. Денег, собранных партией, безусловно, хватило бы, если бы съезд, как предполагалось, состоялся в Копенгагене. Однако переезды с места на место истощили партийную кассу. Поэтому товарищи, занимавшиеся подготовкой съезда, стали изыскивать возможности для экономии партийных средств. Удалось найти дешевое помещение для проведения съезда, а для размещения делегатов найти добровольцев среди эмигрантов и английских социалистов, которые дали у себя приют русским революционерам. Но их оказалось меньше числа делегатов съезда, пришлось часть делегатов разместить в дешевых ночлежных домах в восточной части Лондона. Меры экономии настолько ужесточились, что участникам съезда выдавали на все расходы 2 шиллинга в сутки (1 рубль по тем временам). Тем не менее, чтобы довести съезд до конца и обеспечить возвращение делегатов домой, требовалось, по меньшей мере, еще 20 тысяч рублей, т.е. 2 тысячи фунтов. Надо было срочно изыскать возможность для получения займа на эту сумму в английских буржуазных кругах. И руководство съезда обратилось ко мне с просьбой помочь в этом вопросе. Я принял эту просьбу близко к сердцу и после долгих размышлений решил, что только одно лицо, пожалуй, могло бы помочь. Этим лицом я считал богача и промышленника Джозефа Фелса, владельца крупного мыловаренного завода. Фелс был очень своеобразным человеком. Его родители, польские евреи, привезли его мальчиком в Соединенные Штаты. Он вырос в Америке и сильно там разбогател. Потом он переселился в Англию. Фелс был сложным человеком, несмотря на свое богатство, он считал существующий мир несовершенным, требующим перестройки. Когда теплым майским утром я приехал к Фелсу и, рассказав о затруднениях с нашим съездом, попросил ссудить необходимую сумму, он с недоумением посмотрел на меня. Потом, помолчав, задал несколько вопросов, чувствовалось, что он явно в нерешительности. Вдруг он сказал: "Прежде чем окончательно решить, я хочу посмотреть на этих людей". Недолго думая, мы прямо из его конторы отправились в "Церковь братства", где проходил съезд. Нас провели на хоры, мы сели и стали смотреть вниз. Я давал необходимые пояснения. Фелс был весь внимание. Не понимая ни слова по-русски, он, тем не менее, пожирал глазами открывшуюся перед ним картину. Вдруг он воскликнул: "Какие они все молодые!" При этом нельзя было понять, нравится ему молодость участников съезда или нет. Мы просидели на хорах три часа, но Фелс все еще не хотел уходить. Наконец он поднялся и сказал: "Я дам им деньги". Тут Ф.А. решил передохнуть, чтобы стряхнуть с себя напряжение от рассказанной драматической истории, и попросил принести нам чай. Потягивая крепко заваренный чай из гладкого стакана в серебряном подстаканнике, он продолжил:

- Я немедленно сообщил об этом руководству съезда. К нам поднялись несколько человек и стали благодарить Фелса. Среди них я помню Плеханова, который своим элегантным видом и манерами произвел на Фелса благоприятное впечатление. Потом мы уехали в его контору, а часа через два туда явились уполномоченные съезда для заключения соглашения и получения денег. В последний момент появилось непредвиденное осложнение: Фелс вдруг потребовал, чтобы съезд выдал ему вексель за подписью всех делегатов съезда. Зачем ему это потребовалось, я никогда не мог понять. Все мои попытки его отговорить были безуспешными. Тогда уполномоченные уехали, чтобы посоветоваться с руководством съезда. Спустя некоторое время они вернулись и сообщили, что съезд готов выполнить желание Фелса. Тут он сразу повеселел, настроение у него улучшилось, и в течении нескольких минут сделка была закончена. За несколько часов до этого 300 фунтов были получены от Германской социалистической партии. Таким образом, съезду требовалось только 1700 фунтов, и Фелс их тут же вручил представителям съезда. Финансовый кризис V съезда был благополучно разрешен. Фелс в обмен на деньги получил документ следующего содержания:

"Мы, нижеподписавшиеся, делегаты съезда РСДРП, настоящим обещаем вернуть мистеру Джозефу Фелсу к первому января 1908 года, или раньше, семнадцать сотен фунтов стерлингов - сумму займа, любезно предоставленного без процентов". И дальше следовали подписи всех трехсот с лишним участников съезда. Изложенная выше история имела замечательную концовку, и вот что Ф.А. о ней рассказал:

- Когда минуло 1 января 1908 года, и вексель не был погашен, Фелс забеспокоился. Он стал жаловаться на неаккуратность русских в денежных делах. Грозил поднять кампанию в печати и просил меня оказать воздействие на лидеров РСДРП. Стало очевидно, что в Фелсе заговорил капиталист. Я пытался убедить его не поднимать ненужного шума, но особого успеха не имел. Мне ничего не оставалось, как написать письмо Ленину в Женеву. Вскоре я получил ответ, в котором Вл. Ильич писал, что партия, конечно, заплатит свои долги, но требовать их теперь было бы ростовщичеством. Он просил убедить англичанина, что скандал ни к чему не приведет. Я пытался заверить Фелса, что, когда в России произойдет революция, и к власти придет РСДРП, то занятые деньги будут неукоснительно возвращены займодавцу. Мои заверения, по-видимому, произвели на него впечатление, т.к. после этого он перестал интересоваться погашением русского долга. Иногда он хвастался перед своими друзьями необычным векселем - "единственным в мире", как говорил Фелс, который хранился в его сейфе.

Наконец, в 1917 году свершилась Октябрьская революция, и в 1921 году прибыл в Лондон первый Советский представитель - Л.Б.Красин, который имел поручение от своего правительства вернуть Фелсу 1700 фунтов. Джозефа Фелса к тому времени уже не было в живых, но имелись его наследники. Красин вручил им деньги, и получил в обмен заемное письмо съезда.

Наши встречи с Ф.А.Ротштейном регулярно продолжались всю зиму 1952-53 года. Иногда звонили его аспиранты, интересовавшиеся некоторыми событиями начала Отечественной войны. В очередной раз Ф.А. рассказал о последующих годах своей жизни в Англии.

- Я уже вам говорил, что в годы перед Первой Мировой войной был активен в научной и журналистской деятельности. В 1910 году вышла на английском языке моя книга "Разорение Египта". В 1907 г. я стал сотрудником либеральной газеты "Дейли Ньюс", основанной еще Чарльзом Диккенсом. Это упрочило мое материальное положение, и я смог дать детям приличное образование. Меня охотно печатали многие издательства. Достаточно сказать, что в начале войны, несмотря на мои антивоенные настроения, я получил предложение от популярной и влиятельной газеты "Манчестер Гардиан" стать ее колумнистом (обозревателем) с окладом 30 фунтов в неделю. Это были большие деньги по тем временам. В связи с журналистской деятельностью у меня произошел в 1916 году курьезный эпизод. Однажды утром, когда я сидел у себя наверху и, как обычно, работал, внизу у входной двери раздался звонок. Я подумал, что это почтальон или посыльный из редакции и продолжал работать. Вдруг с лестничной площадки послышался голос жены: "Фред, это к тебе пришли". Ничего не подозревая, в халате и домашних туфлях я спустился вниз и увидел в прихожей пожилого полицейского. Это был констебль из Скотланд-Ярда. Я с изумлением взглянул на него, послышался вопрос: "Вы мистер Ротштейн?" И когда я утвердительно кивнул головой, он продолжил: "По предписанию моего начальства, я должен вас арестовать и препроводить в арестный дом". "Ничего себе", - подумал я, и в глазах у меня стало темнеть, но тут же взял себя в руки и сказал: "К сожалению, я сейчас болен и не выхожу на улицу". "Ну что ж, - добродушно отреагировал полисмен, - когда выздоровеете, пожалуйста, сами явитесь в Скотланд-Ярд", - и дал мне подписать бумажку. Когда полицейский ушел, я прежде всего успокоил жену и стал соображать, что делать. Сначала надо было разобраться, за что мне определили такое наказание. Ломая над этим голову, я вспомнил, что еще в начале 1916 года получил предупреждение от цензурного комитета за напечатанную в газете "Апил" статью с призывом прекратить войну. Кроме того, сравнительно недавно в "Дейли Ньюс" была напечатана моя статья с критикой военного министерства. По законам военного времени за это полагалось до 6 месяцев тюремного заключения. Такая перспектива меня никак не устраивала, и я решил позвонить в Манчестер мистеру Скотту, который был владельцем и главным редактором либеральной газеты "Манчестер Гардиан". Кроме того, Скотт был личным другом премьер-министра Ллойд Джоржа и моим непосредственным боссом. Когда я до него дозвонился и изложил суть дела, то первое, что он меня спросил, - откуда я ему звоню? И когда узнал, что из дому, прокричал в трубку: "Очень хорошо, не выходите из дому, я завтра буду в Лондоне". На следующий день Скотт прибыл в Лондон утренним поездом и сразу направился в резиденцию премьер-министра. Через полчаса они вместе с Ллойд Джоржем вышли, пересекли улицу и вошли в Скотланд-Ярд. Там Ллойд Джорж попросил у переполошившегося начальника показать ему ордер на арест мистера Ротштейна и собственноручно разорвал его. Так закончилась эта трагикомичная история. Правда, потом милейший мистер Скотт еще долго ворчал, упрекал меня в неосмотрительности. Что касается моей тогдашней политической деятельности, то я должен сказать, что сыграл не последнюю роль в создании Британской коммунистической партии. После Октябрьской революции Англия стала инициатором и организатором интервенции в России. Это вынудило меня создать комитет "Руки прочь от России". В 1920 году в Англию прибыла Советская мирная делегация, и меня привлекли к работе в ней. Делегация пробыла в Лондоне несколько недель, и когда она возвращалась, я поехал вместе с нею в Москву. Правительство Ллойд Джоржа не разрешило мне вернуться в Англию, и с тех пор я живу в Советском Союзе.

- Теперь, если вы не возражаете, я расскажу вам о первых годах моей жизни в Советской России, - начал Ф.А., когда мы встретились с ним зимним вечером в начале января 1953 года.

- Не скрою, голодная и холодная Москва 1920 года произвела на меня удручающее впечатление. Меня поместили в гостинице "Метрополь". Выдали карточку на питание в роскошном ресторане этой гостиницы, но еду подавали далеко не роскошную. Мой старый знакомый по Лондону - Георгий Валентинович Чичерин был в то время наркомом иностранных дел и он предложил мне работу в Наркомате. Готовился в то время договор о дружбе с Персией, и я принял в его составлении активное участие.

В октябре 1920 года в Москву прибыл Герберт Уэллс, с которым я был знаком еще по Лондону. Владимир Ильич попросил меня опекать его, и несколько дней я разъезжал с ним по городу, показывал достопримечательности. Потом состоялась его историческая беседа с Лениным, в которой я принимал участие. Впрочем, Уэллс подробно об этом пишет в своей книге "Россия во мгле". Неожиданно в конце марта 1921 года мне позвонили из секретариата Ленина и передали, что В.И. хочет меня повидать и просит зайти. До этого я у него дважды бывал в его кремлевской квартире. Когда я явился в приемную председателя С.Н.К., меня попросили немного обождать. Вскоре вышел из кабинета Владимир Ильич, быстрыми шагами подошел ко мне, энергично пожал руку и, грассируя, произнес: "Здравствуйте, дорогой Федор Аронович, заходите, - и пропустил меня впереди себя. Ильич был в хорошем настроении, пригласил сесть с ним на диван и, лукаво улыбнувшись, спросил: "Ф. А., а как вы посмотрите, если мы вас назначим полномочным представителем в Персии? Имейте в виду, сейчас это архиважный пост". Такое назначение для меня было большой неожиданностью, я растерялся и не знал, что ответить. Не дождавшись ответа, Ленин продолжал: "Мы советовались и пришли к выводу, что вы наиболее подходящая кандидатура. Уверен, вы отлично справитесь, так что соглашайтесь". И мне ничего не оставалось, как согласиться. Приготовления к отъезду были очень хлопотливыми и заняли немало времени. Прежде всего, надо было решить, каким путем добираться до Тегерана. После долгих размышлений, решили ехать через Среднюю Азию. В то время нормальное железнодорожное сообщение, после гражданской войны, еще только налаживалось. Нам выделили салон-вагон с поваром и двумя проводниками и платформу, на которую погрузили большой легковой автомобиль из гаража Троцкого. Предполагалось, что автомобиль понадобится, когда мы пересечем персидскую границу. Вагон и платформу прицепили к поезду Москва-Ташкент, и 3 мая мы отбыли с Казанского вокзала. Со мною ехало 5 человек нового полпредства, шофер и охрана. Дорога до Ташкента заняла 10 дней, что по тем временам было достаточно быстро. По мере продвижения на юг становилось все теплее и сытнее. В то время секретарем Туркестанского бюро партии и председателем горсовета Ташкента был Л.М.Каганович. Его предупредили по телеграфу о нашем предстоящем приезде. Кроме того, я вез написанную от руки записку Ленина с просьбой оказать нам всяческую помощь и содействие. Ташкент встретил нас прекрасной солнечной погодой. После Москвы нас поразило обилие и разнообразие продуктов и фруктов.

Каганович, тогда еще молодой человек, с черной бородкой и пышной шевелюрой, был одет в военную форму. Перепоясанный ремнем, на котором висел браунинг, он выглядел стройным молодцом. Фактически он был в то время полновластным хозяином всего Туркестанского края. Лазарь Моисеевич проявил к нам максимум внимания. Нам предоставили загородную дачу с великолепным парком. Четыре дня мы отдыхали и готовились к дальнейшему пути. На следующий день после нашего приезда у меня произошла неожиданная встреча. Я сидел у себя в комнате на втором этаже и рассматривал карту Туркестанского края. Вдруг через раскрытое окно услышал гул подъехавшего автомобиля, хлопнула дверца и кто-то громко спросил: "А где здесь из Москвы товарищ Ротштейн?". Я выглянул из окна и увидел у черного блестящего автомобиля коренастого военного. Ничего не поняв, я быстро вышел в парк, и когда незнакомец снял фуражку, тут же узнал своего старого знакомого Якова Петерса. Оба взволнованные мы обнялись и расцеловались. "Дорогой Федор Аронович, как я рад видеть вас в полном здравии, - начал возбужденный Петерс и, глядя на меня увлажненными глазами, продолжил: "Я ведь никогда не забуду, что вы для меня сделали в тяжелые годы эмиграции". Оказалось, что Петерс в это время работал в Ташкенте уполномоченным ВЧК по Туркестанскому краю. Мы с ним долго проговорили и только под вечер он уехал. По приезде в Ташкент выяснилось, что железная дорога до Самарканда ремонтируется, и поезда на этом участке не ходят. Было решено продолжить путь на автомобиле в сопровождении вооруженного отряда чекистов под командой Петерса. В Самарканде нам выделили отдельный вагон 2-го класса, снова погрузили автомобиль, и мы отбыли поездом до Ашхабада. Медленно с частыми остановками мы продвигались по бескрайней пустыне и только на 5-е сутки измученные жарой добрались до Ашхабада. Немного передохнув, назавтра на автомобиле пересекли персидскую границу. Уведомленное о нашем приезде правительство шаха выслало нам навстречу почетный конный конвой, и в его сопровождении мы благополучно въехали в город Шахруд, а оттуда поездом прибыли 24-го мая в столицу Персии - Тегеран. Нас встретил шеф протокола персидского МИД'а и небольшая группа служащих бывшего царского посольства во главе с 3-м секретарем Алексеевым.

Российское посольство располагалось в огромном парке, окруженном добротным забором из железных остроконечных прутьев. Оставив позади широкие, с охраной, ворота, мы по тенистой аллее въехали на территорию посольства и остановились у подъезда главного здания с массивными колоннами. Не успел я выйти из машины, как увидел сбегавшего по широкой лестнице стройного военного с пышными усами. Приблизившись, он приложил руку к фуражке, на которой виднелись следы кокарды, и со словами: "Ваше превосходительство, господин посол" громко отрапортовал: "Вверенное мне для охраны посольство и имущество находятся в полной сохранности, комендант посольства есаул Акимов". Не скрою, я был тронут и немного смущен. Улыбнувшись, я протянул Акимову руку, поблагодарил и осведомился, когда в последний раз он побывал в России? В смущении он ответил: "К сожалению, в 1916 году". В его сопровождении я осмотрел обширную усадьбу посольства. Все было ухожено и в надлежащем порядке, что, безусловно, было заслугой Акимова. Он был на редкость порядочным, исполнительным и честным человеком. Я проникся к нему большим уважением. Забегая вперед, расскажу, как в дальнейшем сложилась его судьба. Как-то, по прошествии полугода, он зашел ко мне и, смущаясь, сообщил, что ему бы хотелось вернуться в Россию и поступить на службу в Красную Армию, но он не уверен, что ему это удастся. Поэтому пришел со мною посоветоваться. Подумав, я сказал, что мне бы не хотелось с ним расставаться, но если он твердо решил, то постараюсь, чем смогу, помочь. Через несколько дней Акимов уезжал, имея на руках рекомендательное письмо к моему доброму знакомому Эфраиму Склянскому, который был заместителем у Троцкого. Впоследствии я узнал, что это письмо сыграло существенную роль. Акимов окончил академию, служил на командных должностях и в Отечественную войну командовал дивизией в армии у Плиева.

По прибытии в Тегеран в первые дни я знакомился с его достопримечательностями. В то время это был сравнительно небольшой азиатский город с населением в 250 тысяч человек. Тем временем нужно было готовиться к вручению верительных грамот шаху. У меня состоялось несколько неофициальных встреч с высшими чиновниками правительства и военными, которые в то время играли большую роль.

Вручение грамот состоялось в 20-х числах июня 1921 года. Меня сопровождал только драгоман (из старых служащих посольства). Шах принимал меня в шатре - своей летней резиденции. Когда мы вошли, я увидел сидящего на позолоченном троне совсем еще молодого человека. Это был последний шах из династии Каджаров. Его красивое восточное лицо было напряжено. Казалось, что он меня, представителя великой северной державы, побаивается. Ничего удивительного, его страна граничила с этим грозным соседом на протяжении 1700 км., и англичане неустанно интриговали и настраивали его против нас. Подойдя ближе, на расстояние положенное по этикету, я улыбнулся ему, и испуг сошел с его юного лица. В дальнейшем у меня с ним установились теплые отношения. К сожалению, его власть к тому времени значительно пошатнулась. Всеми делами заправлял военный министр Реза Хан, мало образованный, грубый и хитрый нувориш, когда-то служивший в русском казачьем полку младшим офицером. Это он в 1925 году свергнул династию Каджаров и объявил себя реза Шахом, основав династию Пехлеви. Я покинул Тегеран в июле 1922 года.

На этом заканчиваются воспоминания Ф.А.Ротштейна, рассказанные мне в 1952-53 годах.

Хотелось бы добавить еще несколько слов. Как известно, 13-го января 1953 года в газетах было опубликовано памятное сообщение об аресте группы врачей-вредителей. В тот злосчастный день в морозном воздухе четко ощущалось преддверие надвигающейся беды. Вечером того дня я побывал у Ф.А. Он был мрачен и подавлен, но старался выглядеть бодрым. Успокаивая меня, без конца повторял: "Ничего, ничего, все обойдется, вот увидите". Мне казалось, что ему, члену партии с 50-ти летним стажем, неловко передо мной, и он оправдывается. Провожая в прихожей, он таинственно произнес: "Мне стыдно за них..."

Когда уже 4-го апреля появилось сообщение о невиновности арестованных и их освобождении Ф.А. сам позвонил и взволнованным голосом стал меня поздравлять, повторяя: "Вот видите, я вам говорил, что все обойдется, сегодня на нашей улице праздник".

Ф. А.Ротштейн умер в сентябре 1953 года.

Главная страница | Архив | Содержание номера

Номер 22(281) 23 октября 2001 г.

[an error occurred while processing this directive]